– И ловили, и травили, и делили, и упрятать в дома различные пытались. Я вот что скажу, очень возможно, что, в конечном итоге, нас, как вы говорите, всё-таки распределили бы, если не Зепар-ава. Он только и хлопочет за нас, потому он один из нас. Вот один случай – если бы я лично не был свидетелем, так и не поверил бы… Вспоминаю тот день, а у самого мурашки по коже размером со слона и слезы горькие, как масло машинное… Забирали нас тогда за то, что грелись под балконами одного из домов, тут недалеко; привычное дело. Ветер был сильный, вот и пришлось от него прятаться! А когда он прекратился, под балконами и остались, идти-то ведь все равно некуда… И вот, видать, чей-то блаженный покой нарушили, так сказать, вывели из равновесия состояние гармонии души – громко кашляли от боли в легких. Тогда вон Колька чуть коньки не откинул!.. Так вот, забирают нас всех, так и силятся в уазик запихнуть, а мы и сопротивляемся, вопим: «За что?! Дескать, сволота свободы честный народ лишает?!.» Тут-то и проходил мимо Зепар-ава с бойцами своими, каждый ростом под два метра и с руками, как у милиционеров ноги! – мальчишка немного приукрасил внешность приближенных Зепара. – Заглянул в каталажку – а там мы! Кто слезами, кто кашлем заливается, про одежду и гигиену и говорить нечего. Смотрит на нас, а у самого глаза кровью налились, реакция, как у быка на красное; грудь ежесекундно так и вздымается, и, не отводя взгляда от нас, как крикнет: «Начальник, сюда иди, бегом!»
Тот товарищ милиционер, когда нас ловил, прям герой был, а в присутствии защитника, с которым по долгу службы органы должны бороться, сразу заробел. Так и прибежал на зов, словно пес дрессированный. «Отныне это мои ребята! Отпусти их и больше никогда даже думать не смей, чтоб их забирать куда-то без моего ведома! Я за них теперь в ответе, и все что их касается, только через меня решать будете», – заявил Зепар-ава. Но милиционер решился возразить, нерешительно упомянул про служебный долг и последствия: «Я, Зепар-ава, вы же сами знаете… Только этот исполняю, долг… Как скажут, так и делаю… Это не я сам хочу… это… это ж Касен-ага приказал задержать… Ему… Я… я…» – не успел он договорить, как его перебили: «Ты бетон косою не коси и ребят отпусти! Если слова моего тебе мало, беру в свидетели всех присутствующих, небо, землю, воздух, вездесущего Бога твоего и клянусь жизнью своей и твоей и жизнями всех тех, кто посмеет обидеть моих ребят, что пока глаза мои не сомкнутся, не узнают покоя их враги, ибо они моими врагами станут! А с Касеном я сам поговорю. Ты не волнуйся, он тебя еще и похвалит за правильно принятое решение».
Хотел было что-то сказать товарищ майор, да вот от страха у него дыхание сперло, и он решил молча выполнить указание Зепара-ава. Чего тут говорить, несомненно, верное решение! Не успели нас отпустить, как мы вместе с Зепаром-ава и его ребятами сидели где-то в кафе, пили, ели – как в жизни никогда не пили и не ели! Да от жадности так наелись, что после всем было худо… Зепар-ава расспрашивал нас обо всем, а потом сам рассказывал, смеялся и грустил. Именно загрустил, как-то внезапно – раз! – и вдруг грустит. Как бы даже ни с того, ни с сего, только ведь смеялся, а глядишь, и грустит уже… Мне это запомнилось. Думаю, что грустил он о нас. Жалко ему стало нас, пожалел наше положение, наше будущее и ношу тяжелую нашу в жизни этой. Крепко нас пожалел, ибо относился к нам, как к равным, как к семье, как к братьям. Разговоры держал не детские – взрослые, чем удивил. Уму-разуму пытался научить, а под конец сказал: если какие возникнут вопросы или нужда замучает – его двери всегда открыты для нас. С тех пор нас никто и не трогает, и живем мы в свое удовольствие, свободно, не прячась ни от кого и не боясь никого… Что еще надо бедному бродяге?
Ифрис окончательно убедился, кому принадлежат высказанные чуть раньше мысли, озвученные пареньком. Рассказ о встрече с Зепаром окончательно расставил все на свои места.
– Выходит, вы им облагодетельствованы! Весьма благородно, – задумчиво произнес Ифрис. – Продолжает ли он вас навещать? Если да, то как часто? Не оставил ли попыток научить чему-то доброму или тогда был разовый порыв его души?..
