– Но нельзя же его туда, нельзя! – взмолилась Клавдия, ища поддержки у капитана. И Беркут впервые слышал, чтобы Клавдия, всегда яростно отстаивавшая право любого бойца – пусть даже раненного в мизинец левой руки – немедленно оставлять поле боя и ложиться в лазарет, столь жестоко отказывала тяжелораненому в праве на последнее возможное в этом подземелье укрытие, последнее пристанище. Но именно поэтому Андрей убежденно подтвердил, обращаясь к младшему сержанту Сябруху, занимавшемуся переправкой раненых:
– Доктор права. Закон спартанцев: раненые всегда разделяют участь сражающихся. Но тут все сложнее. Вы видели, какое там тесное подземелье. Пусть остается здесь, сколько сможем, будем прикрывать. Кто из вас в состоянии держать в руках оружие? – обратился он к еще пятерым раненым.
– Я остаюсь со Стурьминьшем, – донесся из дальнего угла голос лейтенанта Глодова, раненного во второй раз, но теперь уже куда серьезнее. – Подтяните меня к выходу. Подняться уже не смогу, но принять последний бой сумею. Коль уж тут зашла речь о законах Спарты.
– Считаете ссылку на мужество спартанцев неуместной? – почувствовал себя задетым капитан.
– Если исходить из жестокой бесчеловечности спартанских законов, то очень даже ко времени. Но хотел бы я видеть, как бы вы повели себя, окажись в моей ситуации, когда ноги иссечены автоматной очередью.
В ответ Беркут грустно улыбнулся. Знал бы этот лейтенантик, в каких ситуациях ему приходилось оказываться за годы войны… Но ведь не пересказывать же ему свою фронтовую биографию!
Да, Глодов действительно был ранен в обе ноги. Раны вроде бы оказались нетяжелыми, и недели через две лейтенант наверняка смог бы ходить, пусть даже на костылях. Однако для этого нужна была хотя бы неделя нормального, в госпитальных условиях, лечения. А пока что и рана на левой ноге его, и еще та, первая, «царапина» в бедро – начинали загнивать, и Клавдию это очень тревожило.
– Хорошо, лейтенант, – согласился Беркут, – у входа в эту выработку мы соорудим небольшой завал с двумя-тремя бойницами. Оружие при вас. Патронами пополним.
Вместе с лейтенантом решили принять бой еще четверо раненых, однако двоих Андрей приказал отнести в «бункер» – как они называли убежище Калины – и положить их там у выходов. Они, да еще санитар Ищук и Клавдия, должны были стать последними защитниками тех, кто уже не в состоянии взять в руки оружие. Остальные оставались здесь. Еще три ствола. Хоть какая-то помощь.
– Завез же я вас, товаришу капитан! Лучше б моя баранка наполовину разломалась, – посокрушался водитель Ищук, пока они заносили и укладывали в выработку последнего раненого. – Не остановился бы тогда… Или, с дуру, не поперся бы на этот берег…
– Бросьте, Ищук. Мы все еще живы. А война все еще продолжается. Так что обижаться на судьбу и командиров нам не пристало, – ответил Беркут, приближаясь к тому месту в закутке выработки, в котором, на небольшой полочке под каменной плитой, начинался широкий лаз-воздушник.
– Но виной-то не судьба и не командиры, а глупость моя собственная. Не в том, что сам приперся сюда, а что вас с ефрейтором, земля ему – да разморозится, в самый ад завез, на погибель обрек. Хоть не забудьте выматюжить меня перед смертью, чтобы и мне самому на душе полегчало.
– Поднимитесь на полку, попробуйте пролезть. И хватит об этом нашем «рейсе».
Ищук покаянно развел руками и умолк. Беркут даже не догадывался, что этот человек уже давно и искренне раскаивается в своем давнишнем упрямстве. На какое-то время капитан вообще забыл, что именно Ищук сидел за рулем злополучного грузовика, доставившего их от подбитого самолета – да в следующий круг ада.
– Лаз я уже опробовал. Ватник сброшу – и проползу. Учительница – тем более. Другое дело – раненые…
– Уже божественно. Если вдруг оба выхода немцы блокируют, это ваш последний шанс – добыть воды, оружия, или сразу же уходить в плавни. И просьба: постарайтесь спасти учительницу. Раненые – они как-никак солдаты. Что же касается Клавдии Виленовны, то она к этой бойне никакого отношения не имеет, – вполголоса проговорил капитан. – После войны и так учить будет некому. Детишек нарожаем, а учителей нет. Неприятный парадокс образуется.
– Боюсь, что и рожать-то будет некому, парадокс твою… Но учительницу все же спасу, – пообещал «перевозчик в ад». – Будьте спокойны. К тому времени, может, и наши с того берега подойдут.
– Думаешь? – простодушно усомнился Беркут.
– Должны же когда-то, в конце концов.
«Странно: о том, что наши рядом и что они вот-вот должны вернуться на старые позиции, поскольку сейчас не сорок первый, я как-то позабыл. Вот что значат многие месяцы, проведенные в глубоком тылу, где полагаешься только на самого себя».
