– Потому что еще тогда, когда этот жук прибился сюда, я не поверил, что у него только один такой списочек. Идя от вас, он слишком слабо возмущался-пузырился по этому поводу. А тут еще учительница ему на глаза попалась. «Здравствуйте, – говорит ей, – Клавдия Виленовна. Что ж это вы здесь? Там немцы опять школу открывают. Слух пошел, что вас директором назначить хотят». Учиха эта отшатнулась, как от Сатаны, – и в каменоломни, отплакиваться. К вам, часом, не приходила?
– Приходила. Я верю этой женщине, Звонарь.
– Кто ж не верит, кроме этого кладовщика немецкого? Мне она тоже, как святому апостолу, все выложила. Умоляла поговорить с комендантом, с вами то есть. Пусть, мол, не оставляет у себя этого страшного человека. Пусть лучше отправит его на тот берег.
– Почему же не поговорили?
– О чем говорить? Сами все знаете. А тут бой. Ну, тот, второй. Первый он, кажется, отсиделся. «Особо доверенный» наш, конечно, струсил. Доносы в НКВД строчить – одно, а воевать – другое. Но я ему винтовку в руки – и в общий строй. Как и было приказано, – подчеркнул Звонарь. – Все как положено.
– Ладно, что уж теперь: погиб – значит, погиб. В бою за Родину… так и будет объяснено, когда понадобится. – А немного помолчав, капитан еще раз уточнил: – Говорите, во время атаки?
Звонарь повесил фонарь на стенку, вернулся, взял из руки Беркута список, старательно сложил его.
– Аккурат в бок. Тремя пулями. Из «шмайссера» фашист проклятый прошелся. Все, как положено.
Но именно это, невпопад повторенное Звонарем «Все, как положено» и смутило Андрея.
– Вы сами все это видели?
– Рядышком был. Немца отпугнул, перевязать пытался. Да какой черт перевязывать? Три дырки в бок, в живот, считайте.
– Личностью он был сложной, – молвил капитан, – поэтому будет хорошо, если об истории его гибели узнает как можно больше людей.
– Это вы правильно рассуждаете, я об этом умом своим баландным почему-то не домурыжился. Кстати, листичек этот, товарищ капитан, списочек то есть… в печку его, или, может, сохранить, энкаведистам передать? Все-таки старался человек. – А, выдержав несколько секунд напряженного молчания капитана, отчеканил: – Есть, в печку! – И, повертев листик на свету, как фокусник перед глазами полузагипнотизированного школьника, осторожно, благоговейно как-то, засунул его между еще неохваченными огнем кончиками поленьев.
– Вы хоть похоронили этого ревнителя?.. – молвил было Беркут, однако тотчас же осекся: о мертвом ведь…
– Там рядом два немца полегли. Мы его к ним подтянули. Ихние гробокопатели дело свое эшафотное знают туго. Ну а бумажку эту я только учительнице показал, для успокоения. И вам. Теперь вот, сами видели, ее и вовсе нет. И не было. Ту, что у вас осталась, – если, конечно, осталась, – тоже советую… Такая бумага – она должна быть или в огне, или в «деле». А только мурыжится мне умом моим баландным, что подшивать такие бумажки в «дела» наши есть кому и без нас. «У них там все под протокол», – как любил говаривать новопреставившийся «особо доверенный».
«Уж не ты ли сам и убил этого новопреставившегося? – мысленно молвил ему в спину Беркут. – Не на твоей ли совести все три шмайссеровские пули?» Однако мысленно «произнеся» это, Андрей не почувствовал ни ненависти к Звонарю, ни желания во что бы то ни стало разоблачить его, ни, тем более, – жалости к погибшему. Это если уж так, «под протокол…»
– Что там у тебя, старшина?
– Старшина Бодров погиб, товарищ капитан. Только что. Рядовой Травчин у аппарата.
Из груди Андрея вырвалось нечто похожее на стон.
– И старшина, значит? Проклятая война. «Удел солдата – бой, штыки и память…» – угрюмо процитировал невесть из каких глубин памяти подвернувшуюся строчку. – Так чем порадуешь, рядовой?
– Немцами порадую, товарищ капитан, – нервно пробубнил Травчин. – По льду, по берегу, вдоль каменной гряды… везде одни немцы. Вразвалку идут, словно на полигоне.
– А что это ты так разволновался? – Как всегда, в минуты наибольшей опасности и наивысшего напряжения нервов, когда находящиеся рядом с ним бойцы оказывались на грани психологического срыва, на грани паники; когда в сознании каждого главенствовало только одно ощущение – безысходности, а, следовательно, гибели, – Беркут заговорил не наигранно спокойным, а холодным, уверенным голосом человека, давно готового к подобному повороту событий и твердо знающего, что выход все же существует. – Решил, что немцев многовато? Так врагов всегда слишком много. Но, раз поперли такой массой, по всему видать, зауважали.
– Но нас-то всего пятеро! – почти в отчаянии напомнил рядовой. – Двое – за пулеметом, да двое – при автоматах. Сам я ранен в плечо…
– И все же выгляни, – перебил его Андрей. – Скомандуй своим: «Бой прекратить! Всем – в штольню! Уйти за баррикаду!». «Адская машинка» у тебя под рукой?
– Дотянуться можно.
– Взрываешь лично. Понял, ефрейтор Травчин? Не поправляй, будешь ефрейтором, повысим. Хорошая служба – есть хорошая служба.
– Что ж, если надо, рванем.
