– По мне, так лучше бы уж никогда не «крестился». При «неперекрестившемся», таким, как я, «лагерным тифозам», жить как-то проще.
Пробравшись под нависшими остатками крыши в комнату Брылы, Беркут, к своему удивлению, обнаружил там уже вовсю хозяйничавшего Звонаря. Горела настенная керосинка, в печке с приоткрытой дверцей жизнелюбиво потрескивал огонь, щедро испаряла весь набор окопных духов мокрая шинель. Андрей не заметил, когда боец умудрился проскочить мимо них в дом, да и само появление его капитана не радовало: очень уж хотелось побыть в одиночестве.
Он устало опустился на лавку напротив дверцы и сонно уставился на пламя. После кошмаров этого дня, после всего того, что с ним приключилось во время погребения, полуразрушенный дом, с его теплом и умиротворяющей защищенностью, казался своеобразным Ноевым ковчегом.
– Кстати, где тот солдатик, который там, в яме?.. – спросил он вполголоса.
– Где же ему? Вон, на печке спит.
– Да, и он тоже здесь? – удивился капитан, однако головы – чтобы взглянуть на печь – так и не поднял.
– Тут, с Божьей помощью, самогон обнаружился, так я ему двести в утробу, белье развесил, а его самого под тулуп. Лежал и всхлипывал, как дитя от соски оторванное. Теперь затих. Завтра немцам придется перепуг из него выкачивать.
– Это не смешно, Звонарь, не смешно. Страх есть страх. Коль уж так… Надо бы позвать сюда побольше бойцов. Пусть отогреются.
– Не стоит. Нельзя нам сейчас к дому, к теплу домашнему привыкать.
– Окопник должен оставаться окопником, – согласился Беркут. Подаренное еще отцом слово «окопник» всегда нравилось ему. В нем таился какой-то особый смысл, определялась особая категория людей.
– Штольни здесь сухие, заметили? Прямо как в Печерской лавре. Ну и печки-буржуйки, костры, сено – хоть в стога укладывай, шинели, плащ-палатки… Не живем – барствуем.
– Да уж… – устало, почти сонно пробормотал капитан. – Окопное барство. Слушай, Звонарь, я прилягу, а ты разыщи лейтенанта Глодова. Или старшину. Передай, чтобы отвели всех бойцов за второй вал, по линии: центральная штольня – танк – «маяк», и расставили посты. Всем кроме постовых отдыхать.
Еще несколько секунд Звонарь сидел верхом на лавке, молча орудуя кочерыжкой. Потом, прикрыв дверцу печи, проследил, как, приставив к печке сапоги с обвязанными вокруг голенищ портянками, капитан лег в постель, и только тогда, словно вырвавшись из оцепенения, тоже поднялся.
– Все правильно: посты – и отдыхать, – изложил он свое понимание этого распоряжения. – Пока немцы не сунутся. А что, у солдат свои радости…
– Да, все забываю спросить вас, рядовой Звонарь: куда девался тот нахрапистый кладовщик из особо доверенных? – остановил его капитан уже на пороге. – После нашего разговора я его только один раз видел. Да и то мельком, возле кухни крутился.
– Я – тоже мельком. Но слух пошел, что вроде как отвоевал он свое на этом свете, – мрачно ответил Звонарь, открывая дверь.
– Погодите, – еще раз остановил его Андрей. – Не понял: он что, погиб?
– Как положено. Смертью храбрых. В первом же бою.
– В первом же?
– Или во втором. Точно, во втором. Как большинство новобранцев, если их сперва по ближним тылам не обстреляли. А что поделаешь, пехота – она и есть пехота. Из расчета: «Солдат – на три атаки».
– Вы правы, нужно было бы его сначала в штольнях попридержать, пусть бы немножко освоился.
– Ничего, зато там, на том свете, освоится основательно. Совсем забыл: мы когда, значит, провожали-отпевали его, кое-что обнаружили… – Звонарь порылся во внутреннем кармане ватника, извлек оттуда листик и подал Беркуту.
– Что это? – вчитаться в текст написанного в полумраке комнаты было нелегко, но капитан все же попытался сделать это.
– У него, у этого, как говорит Мальчевский, «кардинала эфиопского», под подкладкой нашли. Насвежо зашил. – Он поднял со стены фонарь и поднес поближе в лицу Андрея. «Список врагов народа» – было накорякано там химическим карандашом. – Вы внимательнее, внимательнее, товарищ капитан, там, в конце, он и вас успел дописать. Как «поддавшегося вражеской пропаганде и предавшего классовые интересы пролетариата, а также вступившего в сговор с фашистскими офицерами, сотрудниками германской разведки». Может, в слове каком ошибаюсь, но вроде бы так и написано.
– Точно, – удивленно подтвердил капитан, отыскав свою фамилию. – Успел, гад!
– Ну а Клавдия Виленовна, учительница, еще раньше была замечена. Ее фамилию он особенно жирно подчеркнул.
– Божественно! – повертел в руках бумажку Беркут. – Удивительная мразь. Кстати, один такой список я у него изъял.
– Этот у него, оказывается, запасной был. Не только особо доверенный, но и особо предусмотрительный попался.
– Постойте, а почему вдруг вы начали обыскивать его, прощупывать подкладку?
