– Не знаю. Клянусь богом. Об этом лучше спросите…
– У лейтенанта? Шутник ты, обер-ефрейтор. Ну хоть чин, чин его! Возможно, гауптштурмфюрер?
– Возможно.
– Гауптштурмфюрер Штубер?
– Видит бог, этого я не знаю.
– Может, мы его отпустим? – вмешался Мальчевский. – Пусть пойдет расспросит у своего лейтенанта, а мы подождем, торопиться-то нам особо некуда. Кстати, узнали мы от него все равно не больше, чем от ведьмы Сивиллы на святом суде инквизиции.
– Фантазия у тебя… Собери гранаты и магазины. Да, было бы хорошо, если бы уцелел хотя бы один фонарик. А ты, обер-ефрейтор, – перешел на немецкий, – действительно свободен. Коль уж оказался в плену, да к тому же ответил на вопросы, убивать не стану. Уползай.
– Но вы не станете стрелять в меня?..
– Не хватало еще, чтобы я расстреливал твою задницу.
– Вы благородный человек.
– Лучше передай своим, чтобы впредь они сюда не совались. Весь этот храм заминирован.
– Так и передам.
– Только попробуй не передать, выкидыш рейхс-горилы, – пригрозил ему Мальчевский. – И «шмайссер» твой пока что у нас останется, как в ломбарде. Так что ты уж извини.
Пока немец, дрожа от страха, кряхтя и бормоча слова молитвы, протискивал свое располневшее тело через пролом, словно через чрево удава, Мальчевский сумел отыскать три уцелевших гранаты и два фонарика. Магазины с патронами он сразу же бросал в вещмешок, который как раз для сбора трофеев и предназначался.
– Ну что, фриц, дополз? – подошел младший сержант к лисьему лазу.
– Доползает, – молвил Беркут.
– Не торопится, утопленник иорданский, – осуждающе признал Сергей. А как только обер-ефрейтор на четвереньках добрался до лощины перед проломом и попытался подняться, срезал его автоматной очередью.
– Ты что?! – ошеломленно отшвырнул капитан Мальчевского от пролома. Но уже было поздно. Немец упал, навалившись грудью на отверстие пролома, словно пытался закрыть ею амбразуру дота. – Я же отпустил его! – задохнулся Беркут от возмущения. – Он пленный, и я…
– Пардон, по ту сторону он уже не пленный, а вполне полноценный враг, – впервые за все время, которое знал его Беркут, резко возразил Мальчевский.
– Это уж мне решать.
– А мне казалось, что на войне все решает пуля. Через пять минут этот Ганс подобрал бы автомат ближайшего убитого фрица и вновь явился бы по мою душу. Или, может, он поклялся на Библии, что впредь не возьмет в руки оружие и дезертирует из вермахта?
– Прекрати, Мальчевский, – решительно покачал головой Беркут, морщась так, словно страдал от сильной зубной боли.
– Вот видите, и вы уже раскаиваетесь, – по-своему истолковал эту его реакцию младший сержант. – А если фриц не поклялся, тогда определите его в лагерь военнопленных, товарищ капитан. И уж там младсерж Мальчевский его не тронет.
Комендант понимал, что, исходя из солдатского понимания войны, Мальчевский прав, тем не менее его возмущало, что младсерж позволил себе так грубо воспротивиться его решению.
– Все равно вы не имели права делать этого, – произнес Беркут, поиграв желваками. – Я дал слово офицера.
– И сдержали, – ответил сержант, на всякий случай отходя подальше от разъяренного коменданта. – Но и я свое, солдатское, тоже сдержал. Это вам и военный трибунал подтвердит.
– При чем здесь трибунал, Мальчевский, при чем трибунал?! – упавшим голосом проговорил Беркут. – Война тоже должна иметь свои законы и правила приличия, что ли. Какими бы дикими они не казались тем, кто рассматривает ее лишь как сплошное смертоубийство, – объяснил он, доставая из-за ремня немецкую гранату с длинной деревянной ручкой. – Ведь договорились же страны не применять во время военных действий газы. И не применяют. Точно так же существует договоренность не убивать санитаров, не убивать пленных, не открывать огонь по журналистам… Конечно, нарушения бывают, но в общем…
– Да не убивайтесь вы так, товарищ капитан, по какому-то там невпопад убитому фрицу, – попытался успокоить его Мальчевский. – Их еще вон сколько вокруг! С этим не повезло – другого помилуем.
– Не в этом дело, младший сержант. Просто никто из подчиненных не имеет права нарушать распоряжение командира. Таково требование армейского устава.
– Так и война ведь еще не закончилась, а значит, у младсержа Мальчевского еще есть время исправиться.
Беркут сокрушенно покачал головой: в то, что существует сила, способная исправить Мальчевского, он уже не верил.
– Зажги фонарь. Придется нам делать немцам лунное затмение. А сам убегай.
Беркут выдернул чеку, положил гранату в глубину пролома и побежал к выходу из выработки. Им повезло, что оказались за ее пределами. Каменистый грунт сдетонировал так, что с потолка обвалились огромные толстые пласты, погребая под собой тела погибших. Но все же, выждав несколько минут, пока улягутся пыль и гарь, Беркут, присвечивая себе фонариком, пробрался к пролому и остался доволен: завал оказался основательным.
