– Точно, рядовой Горняков. Эту фамилию нужно записать. Запомнить. Сообщить ее штабистам. И будет она еще много раз произнесена, пока «похоронкой» долетит до самого близкого ему человека.
– Не унывать, окопники, – не поддержал его скорбновозвышенной патетики Мальчевский. – Если по правде, нам, пасынкам господним, уже легче. Те, что все еще воюют на поверхности земли, еще только вздрагивают при мысли, что когда-нибудь окажутся под землей. А мы уже давно здесь. И даже успели привыкнуть.
Он накрыл лицо убитого полой шинели, отозвал Беркута чуть в сторонку, под стену, и вполголоса проговорил:
– Вас там доктор Клавдия разыскивает. В истерике. Только что старшина Бодров застрелил раненого Асхадзе, а потом и сам застрелился.
– Да ты что, сержант?! Вы что, с ума тут все посходили? – так же вполголоса изумился капитан. – Где Клавдия Виленовна? – и бросив на ходу Глодову: – Держись, лейтенант. Не торопись с последним патроном, скоро здесь будут наши, – поспешил вслед за Мальчевским. Однако, сделав несколько шагов, остановился: – Постой, как это… Бодров? Мне докладывали, что старшина погиб. Еще вчера.
– Ошиблись. Ожил, дуэлянт смертоубийственный, – святости смерти для Мальчевского, судя по всему, не существовало. – Пришел в себя, из-под завала его, как из костра инквизиции… Но ведь правду говорят: кто один раз «там» побывал, на этот свет никакой бутылкой-махоркой его уже не заманишь.
– Может, и сейчас он еще жив?
– Протрезвитесь, капитан, дважды в одну дурку со смертью не играют.
Клавдия уже шла им навстречу. В кожушке, без платка, в хромовых офицерских сапогах, она показалась Беркуту неким привидением, явившимся к ним из той, далекой, довоенной жизни. Ни тень обреченности, ни тлен преждевременной старости, ни черное крыло сковывавшего всех страха еще не коснулись ее.
– Отберите у них у всех оружие, Андрей. Так нельзя, они не имеют права!
– На владение оружием? Они солдаты, Клавдия, и в нескольких десятках метров от них – уже враг.
– Отберите, умоляю вас! – вцепилась она в борта его шинели коменданта. Причем просьба ее прозвучала так, словно речь шла о рогатках, попавших в руки раздебоширившихся школьников. – Иначе оставшиеся тоже застрелятся. Старшина просто-напросто предатель. Предатель, убийца и подлый трус. Он не имел права так поступать.
– Ни в предательстве, ни в трусости обвинять его я бы пока не решился, – остудил Клавдию капитан, мягко снимая ее так и не успевшие загрубеть холодные, влажноватые руки и увлекая за собой к выработке, с которой начинался вход в «бункер».
– Почему «не решился бы»?
– Хотя бы потому, что Бодров оказался в крайне тяжелом состоянии, перед реальной угрозой пленения.
– Кто спорит, кто спорит?! Конечно, в тяжелом. Но это еще не давало ему право… Мы все так спасали его, так спасали…
– Асхадзе сам попросил старшину помочь ему умереть? Верно я понял?
– «Помочь умереть»? Как странно и страшно вы об этом говорите!..
В той части штольни, где держала оборону группа лейтенанта Кремнева, гулко разорвался снаряд, выпущенный, очевидно, из самоходки, и потом слышно было, как, словно после сильного подземного толчка, трещали, крушились и осыпались каменные своды подземелья. Там не «страшно говорили о смерти», там творили ее. Но Клавдию, казалось, это пугало сейчас меньше, чем то, что произошло недавно в бункере-лазарете.
– Асхадзе бредил, – объяснила она, когда эхо взрыва окончательно улеглось. – А потом ему вдруг стало легче. Но произошло это как раз тогда, когда Ищук принес весть, что в штольню ворвался танк. И расстреливает наш заслон. Я правильно выразилась: «заслон»? – уточнила учительница, пробираясь вслед за капитаном через «перевал», предусмотрительно устланный Ищуком трофейными шинелями.
– Я бы даже сказал: изысканно, – мрачно сыронизировал Беркут.
– Нет, я, конечно, слышала, как Асхадзе умолял старшину, чтобы тот застрелил его. Говорил, что хочет умереть по-мужски, не становясь обузой для гарнизона.
– Очень важно, что вы подтверждаете это.
– Однако мне и в голову не пришло, что Бодров может решиться на такое.
– Возможно, старшина и не спешил бы прощаться с жизнью, если бы не осознание того, что, уступив просьбам своего бойца, он, как командир, тоже должен последовать его примеру. – Слова эти не предназначались Клавдии. Просто так… размышления вслух. Пытался сам себе объяснить поступок старшины.
– Вот-вот, просто удивительно, как точно вы поняли все, что здесь произошло, – прошептала Клавдия уже в бункере. – Моя вина: нельзя было допустить этого. Только моя…
Капитан молча постоял над каждым из погибших. Помог переправить их тела через перевал, в штольню, и, приказав Ищуку и Сябруху развести в двух сооруженных из камней печках огонь, чтобы быстро приготовить кашу и чай, снова вернулся в бункер-лазарет.
– Что, товарищ капитан, прощаться пришли? – дрожащим голосом спросил его рядовой Конончук. При своем легком осколочном ранении в грудь и предплечье, он выглядел самым боеспособным среди четверых перенесенных сюда, но в то же время и наиболее угнетенным.
