– Так вот, с того дня, когда я услышала это – Божественный Капитан, само ваше словцо приобрело совершенно иной смысл, иное звучание.
– Божественно, – вновь улыбнулся Андрей.
– С тех пор я тоже называю вас только так: «божественный капитан». Мысленно, конечно.
Слушая ее, Андрей чувствовал себя совершенно обескураженным. Он не ожидал и не мог ожидать подобного объяснения. Оно не то чтобы потрясло, но, во всяком случае, приятно взволновало его.
Беркут ощутил близость губ женщины. И поцелуй, в котором они слились, тоже был поцелуем людей, понимавших, что сами они обречены точно так же, как обречена на гибель их непонятно когда зародившаяся в этом агонизирующем аду любовь.
– Неужели мы погибнем здесь, Андрей? – томно прошептала она.
– Не должны.
– Вы не чувствуете себя обреченным?
– А кто сказал, что мы обреченные? Мы – как все солдаты: сражаемся и надеемся. И вообще терпеть не могу этого слова: «обреченные». О солдатах так не говорят. Но все равно вы правы: это безумство…
– Что именно?
– То, что происходит сейчас с нами…
Голоса и лязг гусениц по ту сторону поднебесья затихли. Из штольни тоже не доносилось больше ни голосов, ни выстрелов. Приумолкли, зная об их свидании за каменным простенком, и раненые. Маленькая каменная пещера как бы отделяла Андрея и Клавдию от обоих враждующих лагерей, превратившись в своеобразное нейтральное убежище, в котором можно было хоть на несколько минут укрыться от всего того страшного и необратимого, что происходило сейчас на израненной, как никогда щедро усеянной телами погребенных и непогребенных земле.
– Фельдфебель! – вдруг донеслось из того, наземного мира. – Уберет кто-нибудь в конце концов это растерзанное тело?
– Это разворотило гранатой унтер-офицера из первой роты.
– Меня не интересует, кого здесь разворотило! Приказываю: немедленно убрать!
– Но, господин обер-лейтенант, это могут сделать только санитары.
– Миша, слышь, Михаил?! Как думаешь, есть хоть какая-то надежда вырваться отсюда? – сразу же послышалось уже из мира подземного.
– Черта с два. Наши попрут не раньше чем через месяц, когда основательно закоченеют в своих окопах. А у нас тут ни харчей, ни патронов. Не говоря уже о бинтах-йодах.
– Тогда, может, действительно старшина Бодров поступил мудро?
– А хотя бы и мудро. Торопиться вслед за ним все равно не стоит. Подождем-потерпим. Что нам терять?
– Обидно, что немцы поверху, по нас, по живых ходят. Словно мы уже в могиле.
– Пусть потопчутся. Если все так пойдет, дня через три я маленько оклемаю. Вот тогда многим из них тоже придется полежать.
Голоса. Выстрелы. Вновь голоса. Далекие, угрожающе чужие.
– Может, нам и не суждено… – вновь заговорила Клавдия, избавляясь от магии чужих голосов. – Не знаю… Но ведь наши чувства… Пока мы живы, никто не сможет лишить нас этих чувств.
Андрея поразило, что о чувствах Клавдия говорила так, словно они давным-давно признались в них друг другу. Словно их встреча была долгожданной, а слова, которые она произносит, томились в их душах и витали в соединявшем их чувственном, любовном эфире. А ведь ему казалось, что, увлеченная своим майором, учительница не обращает на него никакого внимания. Если, конечно, не принимать в расчет некие намеки на легкий флирт.
«Но ведь она… – учительница», – вспомнилось Андрею. И в нем явственно взыграл укорененный в душе каждого мальчишки, каждого ученика «страх вежливости» перед всякой – молодой ли, в почтенном возрасте – учительницой.
А еще он вспомнил, с каким брезгливым пренебрежением говорила о ней, о «фрицовской учихе», Калина Войтич, – с пренебрежением, и в то же время – с ревностью. А ведь и в самом деле странная вещь: горстка людей оказалась между двумя фронтами, на грани гибели, но даже эта ситуация почти ничего не изменила в их поведении – влюбляются, ненавидят, и даже ревнуют…
Кстати, где сейчас Калина? Черт возьми, действительно, где она? В последний раз он видел Войтич вчера утром, когда, устроившись на том самом перевале, на котором давала свой первый бой в роли снайпера, она помогала «привратному заслону» выбивать из-за валунов залегших немцев, попытавшихся было расчистить от камней подъезд к Каменоречью. Причем на рассвете они пытались сделать это под обстрелом заслона, рассчитывая на огневое прикрытие своих.
– Здесь без вас справятся, – проворчал Беркут, залегая рядом с ней на заледенелую снежную корку скального грунта.
– Ни хрена они тут не справятся, – огрызнулась Калина, – я вон уже четверых упокоила, остальных заставился снег под собой жрать и пятиться.
Они с минуту пролежали молча, под перекрестным огнем из нескольких автоматов, понимая, что немцы обнаружили снайпера и теперь пытаются убрать его.
– Я не хочу, чтобы вы пали в одной из таких перестрелок, Войтич. Вам лучше отсидеться в подземелье.
– Какого ты черта нудишь, капитан? – незло упрекнула его девушка. – Ты ведь сам зачислил меня в состав гарнизона, так какого дьявола бубнишь под руку, с прицела сбиваешь?
– Я приказываю вам отойти в катакомбы и вступать в бой только тогда, когда немцы сунутся туда, огнем из щелей.
