Опасаясь соприкоснуться с дядей Севастьяном, готовым оказать мне пособие, я перевалился через подоконник и плюхнулся в траву. Больница, обшарпанная и
приплюснутая, в два этажа, стояла на окраине какого-то городка. Дальше не было ничего, только поле и кромка далекого леса. Я потянулся к пуговицам, собираясь все-таки снять халат и нести его в скатке, но Севастьян схватил меня за руку.
- Не трогай! Так прекрасно!
От восхищения у него капнула слюна. Он вытерся рукавом и пронзительно свистнул. За углом взревел мотор, и не прошло двух секунд, как я уже любовался чудовищем: колоссальных размеров джипом, который, скорее, годился в автобусы - подземные, для пассажиров-кротов, настолько он оказался грязен, и номера, конечно, были скрыты.
Севастьян начинал выглядеть сатаной, волшебные кони которого всегда на подхвате. Подцепив душу, такой не медлит, не ждет, пока та сорвется; он торопится. Верный рыдван караулил под липами, готовый явиться по первому свисту; с чего бы дяде Севастьяну тревожиться насчет моего белого халата, о том, что тот якобы выделится приметным пятном посреди поля и привлечет погоню?
Мой спутник удовлетворенно вздохнул:
- Ну, вот и все. Теперь все пойдет не просто хорошо, а замечательно.
Не сомневаясь ни секунды в моем намерении ехать, он полез в джип, и это меня немного успокоило. Задняя дверь распахнулась, вся в нетерпении. Я вступил в салон; с водительского места ко мне повернулся коренастый угрюмый брюнет с внешностью громилы: узкий лоб, щеточка коротко стриженых волос, брыла, серьга, черная майка, мохнатые бицепсы.
- Это Недошивин, - объяснил дядя Севастьян с переднего сиденья.
- Добрый день, - промямлил я.
Тот продолжил:
- А это еще Холомьев и Нариман Михайлович Осипов. Чем плоха мистика? Тем, что она есть.
Названные фигуры протянули мне руки, одновременно отодвигаясь, чтобы я сел еще свободнее, места в салоне хватало с избытком. Холомьев был лысеющий блондин с красными глазами, не то двадцати, не то пятидесяти лет; он был затянут в аккуратную военную форму царского образца без знаков различия. Осипов не соответствовал паспортным данным, предъявленным в полноте - будучи вертким, похожим на крысу, и, как я заподозрил, ничтожным в самых разных смыслах.
- Выморков, - Холомьев указал на дядю Севастьяна.
- Прекрасно! Гони! - скомандовал тот. Проследил за моим взглядом в направлении Осипова и сделал замечание: - Не гордись, ибо малый сей величествен по обстоятельствам.
В салоне стоял средней силы запах, не поддававшийся определению. Неорганическая химия в соединении с органической; не сказать, что это было противно - скорее тревожно. Недошивин вывернул руль, и джип заурчал сокровенным рокотом. Он снялся с места и помчался, словно спешил из Парижа в Дакар. Кривые улочки наезжали, метя в тонированные стекла, и сразу же удалялись в оторопи; городок расступился, освобождая дорогу; рыдван тряхнуло, как будто он переехал-перемолол поперечную уличную свинью классической провинциальной породы, приглашенную на роль лежачей полиции.
- Полегче, - велел Холомьев. - Правила прекрасны.
- В абстракции, - уточнил Нариман Михайлович Осипов.
- Во всяком случае, на них лежит отблеск прекрасного, - упорствовал военный блондин.
- Как и на всем, - подал голос Недошивин, следивший за дорогой. - Поэтому правила подлежат косметическому вмешательству для обнажения предвечной красоты замысла.
Меня удивили слова Недошивина. Слог его не соответствовал наружности; тут я вспомнил суждение дяди Севастьяна об Осипове и принял безразличный вид.
- Пожалуй, высадите меня где-нибудь здесь, - потребовал я спустя десять минут ураганной езды. Джип к тому времени покинул город и мчался по шоссе униженного значения и возвышенной сложности.
- А тебя схватят, - отозвался Выморков. - Не искушай, не испытывай. Не наглей. Схватят и посадят за поджог и стрельбу.
- Какой поджог? Откуда вы знаете про поджог?
У Севастьяна на все имелся ответ.
- Ты мне и рассказал. На потолке, в бестелесной версии. Не выкай, мы все одна семья, обращайся на ты.
Я немного подумал.
- Допустим, я рассказал, хорошо. А ты? Почему я ничего о тебе не знаю?
- Да все ты знаешь. Просто ты до того испугался, что предпочел забыть. А я рассказывал!
Выморков и в самом деле пугал меня все больше, но я сопротивлялся.
- Чем уж таким особенным ты меня напугал?
Тот пожал огромными плечами:
- Не иначе как отвлеченной предвечной идеей.
Вмешался Холомьев:
- Мы - Отряд Прекрасного Назначения, - объяснил он тоном, в каком изъясняются разные старшие товарищи.