Наша беседа прервалась, так как послышались брань и сумбурные вопли. В помещение вернулся Холомьев, немного растрепанный; он приволок грибника. Холомьев гнал его пинками, берясь иногда за шиворот правой рукой; в левой он нес корзину - та была наполовину пуста, наполовину полна. Грибник, упитанный подосиновик лет пятидесяти, семенил и помалкивал; руки заведены назад и скреплены шнурком, каким пользуются санитары. У грибника был завязан рот, и казалось, что подосиновик взнуздан, что закусил удила: Холомьев перетянул ему ротовое отверстие горизонтально, нечистым бинтом и завязал на затылке бантом.
- Горло! - объявил Холомьев.
Выморков кивнул:
- Кричал?
- Аукал. - Холомьев утерся рукавом. - Очень зычный речевой аппарат. И сильно кашлял, и проклинал дыхательную систему.
Я не понимал дальнейшего, но знал одно: грибнику несдобровать. Недошивин уже вывалился из машины и предусмотрительно стоял рядом со мной, почти вплотную, готовый обнимать и удерживать.
- Нариман Михайлович, - позвал Выморков.
Людоеды, мелькнуло у меня в голове.
Дядя Севастьян повернулся к Холомьеву:
- Он отрекался?
- О да, в недопустимых выражениях, желал гниения.
Недошивин переместился мне за спину и взял за плечи. Холомьев толкнул пленника, тот опрокинулся на цемент. Нариман Михайлович Осипов уселся на грудь грибника, потянул на себя бинт. Речевой аппарат, расхваленный Холомьевым, освободился, и база сотряслась от безнадежного, затравленного рева.
- Прекрасно ли? - буркнул Выморков, и его сомнение выглядело уморительным. Оно казалось озадаченностью мультипликационного великана, которому лягушка или улитка загадала волшебную загадку. - Но да, неповторимо и особенно. Мы изымаем особенность.
Он не успел договорить - руки Осипова погрузились в рот грибника и выгнулись под немыслимым углом. Захрипело горло - возможно, что нет; возможно, то выкатились глаза, и связи рвались с органическим треском. Нариман Михайлович дотянулся до бронхов и резко откинулся. Гортань, язык, трахея, еще какое-то мясо повисли в его руках. Грибник, лицо которого превратилось в кровавую дыру, беззвучно дергался.
- Пышный органокомплекс, - одобрил Выморков. - Подошьем после трапезы, а сейчас погрузи его в воды.
Лапы Недошивина шевельнулись, стесняя меня. Мне же все казалось ненастоящим. Когда я расстреливал однополчанина, во мне не дрогнула ни единая струнка. Так стреляют во сне. С чудесными впечатлениями образовался перебор, и они начали восприниматься как неустойчивая галлюцинация. Я уверил себя в необходимости переждать и посмотреть, что будет дальше.
Осипов унес дыхательный аппарат, оставляя кровавую дорожку. С аппарата текло, но к выходу перестало струиться и только капало. Грибник лежал, окутанный мясным паром.
- Пустите, - обратился я к Недошивину. - Или я у вас следующий?
- Пусти его, Недошивин, - подхватил дядя Севастьян. - Это Адам. В Адаме умрем, во Христе воскреснем.
Холомьев кивнул:
- Небесная стать. Подражание, переходящее в уподобление.
Вернулся Осипов; он умылся и встряхивал руки, разбрызгивая остаточную влагу. Нариман Михайлович принялся набивать печку мусором, сортируя последний по непонятному мне принципу; он вскрывал упаковки, вытряхивал пищу на расстеленный газетный лист, обертки делил: одни заталкивал в буржуйку, другие складывал в кучу. Холомьев отправился за хворостом. Раскуковалась кукушка, и Выморков замер, предварительно жестом повелев нам молчать. Он двигал губами, считая дублеты.
- Двадцать четыре, - подытожил он, явно не зная, как к этому отнестись.
- А как ты считал? - прищурился Осипов.
Выморков заморгал:
- Что значит - как? А как правильно?
- Правильно сорок восемь, - буркнул Недошивин. - Ты считаешь "ку-ку", а надо считать каждое "ку" отдельно, потому что единичное "ку" связано с завершенной работой голосового аппарата.
- И дыхательного, - согласился Холомьев, с трудом различимый за охапкой лапника.
- То есть органокомплекса, имеющего божественный прообраз! - сообразил дядя Севастьян. - Тогда неплохо, - признал он с облегчением. - Сорок восемь - это нормально.
Нариман Михайлович уточнил:
- Всем, всем по сорок восемь. Это получается... - Он закатил глаза. - Двести сорок.
Выморков пришел в восторг:
- Двести сорок лет!
- На пятерых, - Недошивин нанизывал сосиски на прут. - На четверых меньше.
Я не выдержал:
- Вы уж определитесь...
- Да все будет нормально! - Выморков вскинул руки. - Сейчас покушаем чем Бог послал и введем тебя в знание и доктрину.
Знание, обещанное дядей Севастьяном, сводилось к тому, что его группа, именовавшая себя Отрядом Прекрасного Назначения, буквально воспринимала некоторые отвлеченные понятия - в частности, красоты, обещающей спасение мира, а также богостроительства. Недошивин запер ворота и двери; база, много лет обесточенная, погрузилась во мрак. Мы сидели вокруг костра, буржуйка выла в сторонке - излишняя, по моему мнению; становилось все жарче.
- Здесь отменная вентиляция, - объяснил мне Холомьев, стягивая сапоги и отклеивая портянки настолько ужасного вида и содержания, что я не понимал, как сочетаются они с его общей подтянутостью.