Преподавательница вводного курса посмотрела на него, как на умалишенного. Греммо прикусил язык. Маски падали подобно осенним листьям.
В итоге Зимородов отправился на второй этаж по левой лестнице, а Греммо - по правой. Наверху им предстояло встретиться. Изабелла занялась первым этажом. Уходя, оба слышали, как зловеще шуршит ее сари и постукивают сабо.
Вскоре встреча состоялась и выглядела донельзя глупо, и даже сами пресловутые двойные отношения показались обоим дурацкими до гротеска. Истина сверкнула из-за тучи одиноким лучом и тут же скрылась. Ювелир полез в карман, вынул пакет с медицинскими перчатками, надкусил, разорвал бумагу, надел их.
- Что вы делаете? - спросил Зимородов.
- Отпечатки, - многозначительно ответил Греммо и подергал первую попавшуюся дверную ручку. - Не будем повторять ошибок.
- Вы купили перчатки?
- У меня были, мне иногда приходится пользоваться в работе... Мне приносит Модест, он же, я вам сказал, занимается какой-то медтехникой. Не то поставляет, не то перепродает...
Греммо вцепился в следующую ручку, потянул на себя. Дверь не шелохнулась.
- Крепки же вы задним умом, - отметил Зиновий Павлович.
- Не язвите, а лучше возьмите себе.
- Учтите, это нас полностью изобличит, - предупредил Зимородов, беря пакет.
- Это полная дура, она ни черта не знает, нечего о ней волноваться. Мы ей пригрозим, -небрежно сказал ювелир.
- Да вы, я смотрю, все больше и больше гангстер.
- Частный сыщик, - хмыкнул Греммо. - Впрочем, разница невелика.
- Между прочим, эта дура, как вы ее изволили поименовать, сейчас тоже сбежит. Не сомневаюсь ни секунды, что мы ее не найдем, когда спустимся.
Ювелир остановился, прислушался. Безмолвие в здании сделалось абсолютным.
- Я предлагаю вернуться и подождать, - придумал Греммо. - Вряд ли он смылся, завидев нас. Хотя...
- Хотя?... - подхватил Зимородов. - Ну же, Ефим. Зачем вы остановились? Договаривайте. Мы нагнали на него такого страха, что он бросил все. Вы же это хотели сказать, признайтесь. Вы совсем спятили. Вам все еще кажется, что вы - конная армия в полном составе.
- Если мне память не изменяет, кто-то здесь только что разглагольствовал о побеге некой дуры...
- Ну так теперь-то конечно, когда мы везде наследили.
- Наследили? Вы опять за свое?
Греммо в сильнейшем раздражении сдернул перчатки, швырнул на пол. Зиновий Павлович бросил туда же свои, так и не распечатанные.
- Идемте вниз, доктор. Я видел там удобный диван, вам будет хорошо. Я напрочь забыл о вашей травме, мне все-то мерещится, что ваша вчерашняя работоспособность на высоте, а оно вон как оборачивается. Дайте руку, еще упадете.
Зиновий Павлович руки не дал и пошел сам, держась неестественно прямо. Он вспомнил диван, и тот целиком захватил его помыслы. Зиновию Павловичу не хотелось ничего, кроме как посидеть, а лучше - утонуть в этом диване, провалиться, затеряться в пружинах, перемешаться с опилками, или что там внутри; сделаться этим диваном и никуда, никогда, ни за какие деньги больше не ходить.
Диван встретил его полным пониманием.
Это был настоящий диван, которому место в апартаментах-люкс, а вовсе не в коридоре. Непонятно, как он вообще туда попал; Греммо, внимательный к дорогим и добротным вещам, расценил это как недосмотр того же Иммануила. Ювелир, окажись он на месте Учителя Свами, непременно уволок бы диван к себе в кабинет. Обивка протерлась, на диване много и с удовольствием сидели. Очевидно, он где-то числился, причем прочно, так что никто не смел посягнуть, но про него забыли, и он остался один среди случайных людей.
Зимородов отдался ему в объятия.
Греммо же зыркнул по сторонам и убедился в правоте Зиновия Павловича: Изабелла исчезла, как ее покровитель. Ефим заглянул в кабинет, но нашел там то же, что раньше - безлюдие.
- Будем ждать, - повторил он решительно. - Кто-нибудь да придет.
- Если нас здесь не заперли, - сонно пробормотал доктор.
Ювелир метнулся в вестибюль, пришел оттуда успокоенный: выход оказался свободным.
- Не нагнетайте, - попросил он подчеркнуто вежливо и ровно. - Видите - все прекрасно. У них же ключи, они материально ответственные лица. Мало ли, какие у них возникли дела.
Зимородов не ответил. Он плыл по течению, и ему было почти хорошо. Греммо посмотрел на него и неожиданно растрогался. Доктор выглядел уютным и милым, его было жаль; дивану тоже хотелось посочувствовать, и вообще весь Ефим, принужденный к временному покою, ощутил абстрактную, безадресную симпатию. Он вспомнил зачем-то, что церковники называют подобные состояния "впаданием в прелесть".