Благостное расположение духа показалось Греммо неадекватным. Он решил себя чем-нибудь занять: вошел в кабинет Иммануила - уже в третий раз, застыл посреди и осмотрелся. Взгляд его остановился на встроенном шкафу. Дорогое устройство, встроенный шкаф в казенном доме. Ювелир сделал шаг, сдвинул правую створку. Изабелла выпала прямо на него, с аккуратно перерезанным горлом. Сари уже пропиталось кровью, и внутренность шкафа тоже залило; еще немного - и потекло бы наружу, оставалась самая малость. Греммо хватанул воздуха, успел отскочить приставным скачком и чуть не потерял равновесие. Он схватился за вторую ручку и устоял на ногах. Ювелир выпрямился, прерывисто вдохнул. Зиновий Павлович дремал в кресле, не замечая ничего. Греммо стоял, сжимая ручку и отводя глаза от тела. Ему предстояло принять решение: двигать левую створку или оставить, как есть. Он двинул. Учитель Иммануил Свами Тер-Оганесов не выпал, каким-то чудом он удержался. Иммануил привалился к задней стенке шкафа с уклоном в угол и чуть осел; усесться полностью ему мешали какие-то кульки. Он был задушен проволокой, глаза вытаращены, язык вывалился. Пахло дерьмом. Греммо попятился, рухнул в кресло и замер, не будучи в силах пошевелить ни рукой, ни ногой.
Зиновий Павлович испытывал предчувствия.
Он правильно улавливал знак, но не воспринимал остроты. Диван превратил неприятные мысли в декорацию-задник; они отдалились, стали фоном. Зло начало видеться хронической унылой неизбежностью, от которой не откреститься - лучше выступить к рампе, где ярче, и любоваться теплым светом. Доктор слышал, как что-то ласково обрушилось; может быть, это заслуживало усилия разомкнуть веки - а может быть, и нет. Ефим, слава богу, не издавал ни звука - помимо кошачьих шагов; следовательно, он пока пребывал в добром здравии, если эта формулировка уместна в применении к полоумному Греммо. До первого крика, лениво твердил себе доктор. До первого шевеления. Когда снова случится что-нибудь ужасное, Греммо наверняка закричит или захрипит. Тогда Зимородов встанет и посмотрит, что с ним такое. Но прежде доктора пусть повпитывает диван. Зиновий Павлович угадывал желание мебели и вел себя покладисто. Он исчезал как личность и растекался. Ему осталось просочиться в коротенькие ножки, дабы прочно утвердиться в окружающем мире.
Визг ювелира пронзил мироздание сапожным шилом.
Зимородова подбросило.
Сцена растаяла вместе с театром. Греммо ошалело стоял с окровавленной бритвой в руке.
Зиновий Павлович, как многие доктора невозмутимых специальностей, имел некоторый опыт работы в области суматошной. Неотложная медицина никогда не привлекала его, но он успел в молодости понюхать пороха и научился при острой необходимости собирать себя по частям с отключением всего лишнего. Этот навык сработал в нем автоматически.
- Брось бритву, идиот!
Испуганный Греммо отшвырнул орудие преступление, как змею. Он даже не понимал, что зачем-то подобрал его в луже крови.
- Оботри!
Зиновий Павлович сжал кулаки при мысли о перчатках, брошенных этажом выше.
Греммо был готов исполнить любое его желание. Он послушно поднял бритву и принялся вытирать лезвие о штаны.
- Придурок! Дебил! Что вы делаете? Не лезвие - рукоятку!
Ювелир замер, ибо не соображал, как это сделать; он приоткрыл рот. Зимородову почудилось, что его спутник вот-вот пососет бритву. Между тем навык разумных и срочных действий себя исчерпал. Зиновий Павлович сел, уставился в дверной проем. Диван перестал существовать. Не стало ничего, кроме безумного Греммо, замершего над телом.
- Иммануил там, - пролепетал ювелир, указывая трясущимся пальцем куда-то в стену, которая не была видна Зимородову. Доктор понял, что сюрпризы не закончились.
Колени не гнулись. Зиновий Павлович окунулся в туман. Он приложил сверхъестественное усилие, чтобы снова встать; прокрался в кабинет, взглянул на шкаф. Сейчас было трудно понять, насколько Учитель Свами соответствовал своему описанию в изложении Елены Андреевны. Его лицо и в самом деле казалось неприятным, но Зимородов удивился бы обратному. Случается, что смерть украшает, но это во многом зависит от смерти. При жизни, в часы приема, Тер-Оганесов носил черную хламиду с капюшоном, подпоясанную шнуром. Из-под нее торчали вполне современные брюки. Ступни в сандалиях чуть разошлись, как разводят руками; возможно, это произошло в последний момент, когда окончательно отлетела душа, а труп усаживали в шкаф. Руки уже повисли плетьми, поэтому ногам не оставалось выбора. Они взяли прощальный недоуменный жест на себя.
- Уходим отсюда, - голос Зиновия Павловича уподобился шелесту.
- Я не понимаю... - начал Греммо.
- Я тоже не понимаю! - теперь Зимородов взревел, но снова почти беззвучно. - Не понимаю, почему они убили их! И не убили нас! Почему они не убили нас? Сказать вам?
Греммо хлопал глазами.
- Почему?
- Потому что убьют сейчас! Быстро, ноги в руки!