— О, и ему нелегко! Он должен пройти семь застав на мосту и возле каждой отвечать на вопросы… Сейчас он прошел половину пути… и приближается к четвертой заставе… Возле первой заставы ему задали вопрос: искренне ли он верил в Аллаха или же был лицемером? У второй напрягся, чтобы ответить на вопрос: молился ли он усердно в предписанные часы и дни? У третьей слукавил, когда его спросили: давал ли милостыню нищим и сиротам? А сейчас, когда он идет к четвертой заставе, для него готов следующий каверзный вопрос: соблюдал ли все правила поста? А дальше будут вопросы: был ли в малом и большом паломничестве? Совершал ли омовение перед молитвой? Чтил ли ближних своих — отца и мать, защищал ли обиженных? Я не знаю имени того, кому судьбой доверено идти сейчас по мосту и давать ответы за деяния рода людского… по логике, это должен быть один из вершителей судеб типа Навуходоносора, Наполеона или Сталина, но ведь здесь, на небесах, ничего не принимается на веру… посему — глянь, и ты увидишь весы, одной чашей справа от трона, другой — слева… на этих весах будут взвешивать каждый ответ у заставы. Каждая застава выдает шагающему бодрячку запечатанный конверт, чтобы он нес дальше, к весам, — тут, как видишь, своя бюрократия! — в конвертах начертаны все дурные и добрые дела человека. И от того, какая чаша весов перевесит — правая, добрых дел, или левая — дурных, будет зависеть, в какие ворота пустят прошедшего через мост — в ворота ада или в ворота рая.
Мухаммед, не отрывая взгляда, смотрел на путника на мосту и на весы, которые освещались светом трона, спросил:
— И когда же он наконец предстанет перед весами?
— О, путь по мосту утомительно долог, даже слишком — двадцать пять тысяч лет… Этот же упорный одиночка будет идти еще — шаг за шагом двенадцать тысяч лет… за это время здравствующие ныне на земле должны идти к седьмому, последнему Судному дню… Вон на сколько лет аллах дает им отсрочку. Так что трудись, пророк, в поте лица, не жалей сил. Может, твоими трудами последний ад получит на одного грешника меньше… хотя, если призадуматься, какая разница — больше или меньше, если ад этот и рай последний? Представляю, каково сейчас Малику — сторожу у врат ада! Жалко беднягу, — добавил после короткой паузы Джабраил и подлетел к Бураку справа, чтобы Мухаммед мог лучше разглядеть ворота между двумя многоликими головами. — Аллах велел быстро пропустить толпы по мосту, чтобы оставить Сират свободным для последнего человека шестого мира… Все прошли — дети потопа — кто в рай, кто в ад, но Малик остался ждать у ворот. И так будет ждать он двенадцать тысяч лет, не отходя от своей сторожки. Смотри, он как раз вышел и, заслонив глаза от света, посмотрел на мост, на идущего… должно быть, в душе проклиная его за черепаший шаг…
Фигура, которую разглядел Мухаммед, постояла немного и снова ушла в сторожку, справа от ворот.
— Он бы и рад оставить свой пост, хотя бы ненадолго, — кхе-кхе! — и сбегать к своей любовнице. Ведь никто, кроме Аллаха, не знает, какие ворота предписаны неутомимому путнику на мосту. Вполне может быть, что он попадет к вратам рая. Тогда вообще ожидания Малика окажутся бессмысленны. Но нет, долг велит ему оставаться на месте. А вдруг его это посетитель?! Он должен проверить его мандат, так сказать, по форме. В ад так же нелегко попасть, тем более с таким стражем, как Малик. За время всех шести миров, каждый из которых заканчивался своим Судным днем, Малик сделался отменным администратором… Похоже, в рай легче попасть, у его врат не такой строгий контроль… Там нет Хариша — помощника Малика, а Хариш не дремлет ни днем ни ночью. Посмотри сам…
Над вратами ада вытянулась морда на длинной шее, и Мухаммед одним взглядом успел охватить всю длину тела Хариша: протянувшись через все небесные сферы, упирался Хариш лохматыми лапами в землю, у края длинной расщелины среди гор. Хариш повертел мордой, оглядываясь по сторонам, и Джабраил чуть насмешливо крикнул ему:
— Кого ты еще высматриваешь, приятель Хариш?
— Хочу понять, кто это медленно, но верно идет в нашу сторону? — услышал Мухаммед удивительно мягкий голос Хариша.
— Ну, и как ты думаешь, к каким вратам он свернет?
— Боюсь, у наших врат я схвачу его зубами и поволоку к господину моему — Малику, — отвечал Хариш угрюмо, словно работа эта была ему в тягость.
— А если в конверте его будет записано: праведник? — продолжал насмешничать над Харишем Джабраил.
— В таком случае во всей Вселенной не будет существа счастливее меня, — снова взял бодрый тон Хариш. — Ты же знаешь, друг Джабраил, я не кровожаден. Каждый раз я омываю слезами жертву, прежде чем положу ее у ног Малика…
