— И вообще не понимаю, как это господин Ницше оказался среди нас? Если он в восторге от „дионисийского человека“, то не лучше ли перевести его за четвертую стену рая, где он мог бы проводить время среди вечного танца, пения и развлечений с — ха-ха! — красотками! — сказал Сократ, обращаясь к своим ученым собратьям, комично топнув ногой и щелкая пальцами, как кастаньетами. — Надо попросить настоятеля нашей половины рая, чтобы он немедленно избавил нас от певца гимнов в честь Дионисия…
— Перестаньте, шут! — прервал его Ницше. — Это запрещенный прием в полемике — всякие угрозы, запреты, переводы за четвертую стену и так далее. Конечно же настоятель нашей половины рая станет на вашу сторону, господа ученые, я знаю! Ибо и он, как человек с государственным мышлением, воспитанный у вас в городе-государстве Афинах, он, конечно, станет на вашу сторону против художников и святых. Но я повторяю, рай, откуда изгоняют художников, — это ад. И таким адом сделали его вы, Сократ, отдавая предпочтение разуму перед живыми чувствами, а разум породил химер. И, ничего вам брать под защиту господ фон Брауна и Теллера и компанию…
— Господа, господа… — из-за деревьев послышался умоляющий голос настоятеля „духовной половины рая“. Показался небольшого роста человек, шагающий вразвалку; с помятым котелком на голове, вертящий трость в левой руке, а в правой сжимающий кувшин, — сам Чарли Чаплин. — Сколько раз я просил вас, господа, не проводить время Ъ бесплодных спорах… вместо того чтобы трудиться на благо… Вот вы, господин Вольтер, сколько страниц из сорок пятого тома „Кандида“ вы написали до обеда? Уверен, опять не выполнили норму, ходили к четвертой стене, чтобы поглядеть, что там делается, в „веселой половине рая“… Снова попросите часть недоделанной сегодня нормы оставить на завтра…
Пока Чаплин говорил все это назидательным тоном, Вольтер пятился, пытаясь скрыться за спинами собравшихся.
— И вы, господин Ницше, я уверен… хотя все ждут к сроку очередной том „Несвоевременных размышлений“… Ну, а о Сократе и говорить нечего, он любитель полениться, уклониться, пожаловаться на сухость в горле… хотя иной раз не отгонишь его от Платона, когда делается говорливым…
Все слушали Чаплина, как провинившиеся дети, опустив головы и не смея возразить. А он подошел к источнику, зачерпнул в кувшин воды и подошел к Ницше:
— Попейте еще из источника Сальбасил. Видно, мы рано отменили процедуру. В складках вашей души остались ненависть и зависть. Назначаю повторно тридцать промываний… Пейте, пейте прямо из горла… У меня на складе не осталось ни одной чашки. Солидные люди, а уносите куда-то копеечную дрянь…
Ницше дрожащими руками взял кувшин и отпил глоток, и с лица его тут же сошло напряжение.
— Вы не забыли, что после воды из Сальбасила надо с полчаса полежать, чтобы дошла она, промыв сердце и душу, до желудка и вышла с нечистотами?
— Нет, не забыл, — с покорностью ответил Ницше и отошел, направляясь в сторону своего домика.
— После Ницше я не буду пить, — запротестовал Сократ, отталкивая протянутый Чаплиным кувшин. — У него зараза на губах. Вы что, хотите, чтобы и я заразился СПИДом — болезнью, которой награждают красотки в лучших домах Берлина?! Никогда! Лучше я снова приму яд! Пусть пьет господин Вольтер они, поэты, очень любят заражать себя подобными болезнями, чтобы творить в экстазе, в эйфории, в безотчетном тумане и бреду. Нам, ученым, нужна ясность ума.
— Перед тем как пустить господина Ницше в рай, мы удостоверились, что вода Сальбасила вылечит его от той болезни, о которой вы, Сократ, говорите. Так что пейте. Ницше уже физически здоров, хотя так же, как и вы, еще полностью не излечился духовно…
— Ну, если вы гарантируете, — пожал плечами Сократ и, взяв кувшин, не прикоснулся к его горлу губами, а, подняв высоко, влил струю себе в рот.
— Браво! — похвалил его Чаплин. — Жаль, что я не знал о вашей изобретательности раньше, иначе предложил бы вам роль метрдотеля или сутенера в фильме „Графиня из Гонконга“…
Сократ сделал вид, что не понял, и отошел, передав кувшин Спинозе, а тот, в свою очередь, Нильсу Бору…
— Господа, — поторапливал их Чаплин, — ровно в восемь вечера приму у вас то, что вы сочинили за полный рабочий день. И строго, по весу исписанного, выдам чистую бумагу для завтрашней работы, ни листа больше. На складе у нас учет и строгая экономия…
Уже перелетев третий сад и приближаясь к четвертой стене рая, где начиналась его „веселая половина“, Джабраил пояснил сосредоточенно-задумчивому Мухаммеду:
— Настоятель унесет потом сочиненное гениями за день на склад, положит листы под пресс и выдавит из бумаги всю воду и чернила. Из каждого труда получится маленький, размером с ноготь, кубик. И он бросит куда-нибудь на полку среди других кубиков и этот… А ночами — в этой части рая есть и день и ночь — сторожа играют, подбрасывая кубики вверх, чтобы попасть в лунку…
