Шарим кивнул, подтверждая: оставил. Удивленно встряхнул головой. Неужели расслышала? Маме бы сказать! Прежде он никогда не общался с людьми мысленно и полагал, что это для них невозможно. Впрочем, Эдду лечила сама леди Аэри. И он помогал. По сути, не зря называет сестрой: стали настоящей кровной родней. Приятно уходить, когда позади не только Большая охота и гнетущая ненависть погони, но и дом. Сестра. И даже, очень скоро, племянник.
Занятый своими мыслями, Шарим миновал еще один горб холма, выбрался на узкую прибрежную тропку и заспешил по ней. Сапоги "нищего" имели три правдоподобных щели в швах. Потертые, кривоносые, со сломанными пряжками. Но теплые и прочные, Эдда собирала его в дорогу тщательно и с умом.
Подошвы влипали в грязь с неприятным звуком. Затем чвякали, покидая ее - южную зимнюю грязь. Холодную, полужидкую, покрытую тонкой, как глазурь, коркой свежего льда. Ветер с моря выстуживал день все сильнее. "К ночи обязательно засеет пляжи отборным белым пшеном круглых мелких льдинок", - вздохнул Шарим, поднимая воротник. Как ни старайся, за шиворот этот неприветливый ветер неизбежно напихает две-три пригоршни ледышек. В рукава тоже проберется.
Одно радует: сумка добротная, а в ней настоящая еда.
Про сумку он в рыбацкой деревне объяснит: украл, как и деньги. Он ведь теперь уже не Шарим и не Шарль. Он безымянный изгой, человечишка жалкий и мерзкий. Пора привыкать. Семнадцать верст до поселочка. Замерзнуть он успеет по-настоящему, точно. Ветер злой, уже копит на серой скатерти горизонта снеговые облака. Вытряхнет над берегом - и тогда прощай, рыбалка, дней на десять. Что ж, удачно. Следует раздобыть съестного в дорогу. Воды набрать.
На другой берег моря! Одному! Шарим впервые подумал о том, каково было маме отсылать его. Путь смертельно опасный и очень трудный. Даже летом.
Деревня не преподнесла ни единого сюрприза - ни гадкого, ни приятного. Историю сына изгоя выслушали безразлично. Лодку позволили выбрать любую из имеющихся на отмели свободных. Одинаково старых, неухоженных и малопригодных для дальнего плавания. Паруса пришлось латать, корпус смолить. Благо память о такой работе хранилась в его крови и просыпалась охотно, откликаясь на приказ леди, отданный именно силой и правом крови.
На ранней заре обманчиво тихого дня Шарим уложил в ящик припасы, наполнил водой пару бочонков, упаковал в дополнительный чехол запасной парус. И стал толкать свой кораблик к стылой воде по темному песку зимнего прибрежья.
