Я поежилась зябко и отвернулась, сникнув совсем, больше не смотрела в его сторону. Когда все костры были потушены, а кони навьючены, поднялись в седла и вновь погрузились в еще сумрачный и стылый лес. Гридни, приподнятые духом, бодро переговаривались, не забывая посматривать по сторонам да держать оружие поблизости — кто знает, как напасть может притаиться за тем или иным деревом. Но кругом было тихо и неподвижно. Поднявшееся над окоемом солнце проглянуло сквозь махровые ветви. Хмарь спала не только с чащобы, но и с сердца, только в полной мере насладиться ею не могла — такая муть была внутри, бута яд выпила. А я ведь ничего от этой встречи не ожидала. Да мне и не нужно, но что-то жалило изнутри, и саднило. Я избегала его взгляда, пытаясь как-то отгородиться, отрешиться от собственных чувств и мыслей, но они настигали меня вновь и вновь, пихая грубо и больно, и я чувствовала себя все хуже и хуже. Выходит, обманывала себя, где-то в глубине надеялась… Где-то в глубине зародилось иное чувство, которое я прятала от себя, а теперь оно погибало, как росток погибает без воды и солнечного тепла. Забыться не получалось — каждый раз мое внимание обращалось к Вротиславу. Злилась страшно на себя за это. Не думала, что будет так больно, почти нестерпимо.
Небесное светило уже пекло, но внутри меня было темно и безжизненно. Вротислав приближался время от времени, ровняясь с моей лошадью, кажется, он стал понимать, что со мной что-то происходит, я не хотела этого показывать, но ничего не могла с собой поделать, мне было плохо. Ком горечи встал в горле. Правда обрушилась на меня непомерной тяжестью, и принять ее было тяжело, невозможно совсем. Я всего лишь встречная для него, и это увлеченность, огонь, что горит так ярко и обжигает так больно и так желанно всего лишь на время. Мы разойдемся, и он не вспомнит обо мне. Только зачем он говорил такие опьяняющие слова? Чувства становились все острее, а мысли все темнее и мрачнее, одна тяжелей другой, внутри меня будто осколки льда, дышать трудно. И зачем на меня сейчас смотрит так проникновенно, так горячо, выжигая всю меня изнутри?
Молодой листвы на деревьях уже столько, что глубина леса полнилась зеленоватым маревом. День постепенно клонился к вечеру, тягуче и безмятежно. Самый скверный день после той страшной стычки с татями, а может быть, еще хуже. Тогда удар был столь стремительный, что я ничего не успела понять, испытать в полной мере, а сейчас яд действовал очень медпенно, проникая в кровь, я выгорала мучительно долго, и это была пытка.
Место для стойбища подыскали среди молодых зеленых елок. Но когда-то здесь была тень раскидистого кудрявого дуба, от которого остался только трухпявый ствол, сломленный ветром, открывая землю теплу и свету, поэтому здесь уже тянулись молодые деревца. Как и всегда, разворачивались слаженно, ставили широкие палатки, разводили костры, таскали воду с родника. И скоро по напитанной росой траве заструился дым, придавленный к земле вечерней сырой мглой, змеями уползая в густые сумрачные чащобы. Запахло пряно и вкусно овсяной кашей да жареными карасями: Волод выловил в небольшой запруде, через который проезжали мимо совсем недавно. Их там было столько, что впору руками ловить, а сетью молодой парень справился быстро. Почти все гридни собрались за общим костром.
И чем ближе ночь, тем сильнее заходилось волнекие в груди, шумное, оглушительное, до онемения в животе, такое, что даже шатало. Я безвольно приготавливала внутри палатки все ко сну. Запалила небольшой костерок, что Волод обложил камнями, чуть присыпав с боков землей, раскрутила вьюки с медвежьим шкурами: завернешься в такую — что в печку влез. Постелила постель, хотя желала бежать прочь подальше. Спрятаться, запереться и не выходить никуда. Дыхание прервалось, когда раздался шорох, и откинулся тяжелый полог. Вротислав со снедью в руках нырнул внутрь палатки.
— Ты уже второй вечер ничего не ешь, — поставил принесенное рядом у костра. — Буду тебя кормить.
— Я не хочу, — ответила, встряхнув платок, сложила и повесила на жердь, да тут же вздрогнула, когда сильные руки княжича обхватили поперек пояса и к себе прижали, так, что в груди занемело, и все тело ослабло вдруг разом, безвольным стало и мягким, поддаваясь горячим объятиям.
— Что с тобой случилось? Ответь мне, — горячее дыхание обожгло шею, разгоняя по телу щекочущие мурашки.
— Ничего, — попыталась отстраниться, злясь на себя, что не могу толком ответить нужное, путано разом стало в голове от его близости, от запаха, что проникал в самые поры.
— Я же вижу, Сурьяна. Что тебя беспокоит?
