Я смотрела ему в глаза, беря губами очередной кусочек, и обдумывала все, что мне нужно будет сделать. Так будет лучше. Так правильно. Он не должен знать, кто я. У него своя жизкь, у меня своя, эта встреча всего лишь случай — не более. Я умела запираться за замок — однажды это сделала, и в этот раз смогу.
— Вот она — река Яруница, что в Сохшу идет, через день на месте уже будем.
Белозар сощурился, глядя на серебристую ленту, что тянулась меж зеленых холмов, теряясь в гуще ивняка. Ворожский лес остался за плечами. Семь дней пути как один прошел — не заметили. Трава поднялась за это время высоко, зазеленело все, и зацвели дикие яблони густо белыми снежными шапками, дурманно пахло, что голову кружило.
Только с каждым днем внутри меня тянула грузом тревога. Я повернулся, посмотрел на Сурьяну — она заметно поникла, улыбка пропала с ее лица, которой она одаривала меня в тайне ото всех. Я запретил снимать с запястье обручье, но она все же его снимала. Упрямая девица.
— Скоро закат, надо бы поспешить, тут весь должна у реки быть, если, конечно, не разграбили и спалили тати, — продолжал говорить Белозар.
Сурьяна встрепенулась, бросила на меня быстрый взгляд, и помрачнела еще сильнее, так, что зелень в глазах увяла вовсе. Плотно губы сжала и отвернулась.
— Ну что скажешь, княжич, свернем или под небом заночуем?
— Веди в весь, — бросил ему.
Гридни приободрились, зашумели разговорами.
До веси добрались быстро, едва только солнце краем прохладного леса коснулось, как она выплыла из-за лесистого холма. Ватага двинулась в середину единственной улицы, хоть срубы будто вразброс поставлены. Въехали на узкий двор головы местного, поднимая суету в безмятежной жизни селян. Изба старосты всех не могла расселить, потому пришлось по разным дворам разбрестись — место каждому нашлось где заночевать. Условились поутру на заимке собраться, и дальше в путь, чтобы уже до Роудука к вечеру добраться.
Хозяева, что приветили нас с Сурьяной под своей теплой крышей, выставила на стол все, чем богаты. Староста — с длинный бородой, кустистыми бровями, немолодой, но до заката еще не одна зима, с кулаками крепкими и взглядом цепким
— не пытал лишним разговором. Да и к чему? Они ведь почти у самого Роудука живут, сюда вести добираются гораздо быстрее, чем до глуши лесной, откуда мы еще недавно вышли, пахнувшие росой и еловой смолой, с взглядами, глубокими от древесной сени. Я не хотел есть, только ради стараний хозяйки — с ласковой доброй улыбкой женщины — съел печеной утки немного, запив сбитнем пряным и горячим. Хозяйка все на Сурьяну поглядывала — поняла, видно, что это и не отрок вовсе.
Сурьяна за последнее время изменилась сильно, сейчас, в доме, при огнях лучин и печи, это видно явно — от той колючей девицы и следа не осталось: взгляд мягче стал, зелень в них гуще, и движение плавные неспешные женскую стать выдавали, сложно теперь скрывать ей свою суть. Нежная Сурьяна каждую ночь раскрывалась для меня, позволяя ласкать себя, брать. И я упивался ее запахом, от вкуса ее кожи голову терял. С каждой близостью мне будто мало ее становилось, не мог насытиться. И чем ближе близился Роудук, тем темнее внутри. И мне непонятна эта тревога, что побуждала еще сильнее стиснуть ее в руках, не отпускать от себя ни на шаг.
Тесная клетушка, которую дали нам хозяева, теплая и чистая. Сурьяна устало скинула сапоги, расплела волосы, преображаясь разом — такая красивая, изгибы ее спины, округлая линия бедер, стройные ноги завораживали, и я не мог отвести глаза. Меня влекло к ней непонятной силой. Эту тягу стало невозможно гасить. Раздевшись, я приблизился со спины. Вся кровь опустилась к паху, наливая плоть твердостью, меня сотрясало жаркими волнами. Коснуться, прижать, ласкать, проникнуть, оставить снаружи и внутри следы своего присутствия — требовательно билось во мне. Сурьяна, проведя по волосам гребнем, отложила его в сторону, откинув голову мне на плечо, прижалась гибким телом, позволяя себя ласкать везде. Забрался под рубаху руками, огладив плоский живот, накрыв полушарии грудей, ощущая в ладонях, как твердеют чувствительные от моих ласк соски, смял и разжал, скрутил тугие горошины между пальцами, так чувствительно отзывавшиеся на мои прикосновения. Дыхание Сурьяны сбилось и сделалось тяжелым, как и мое. Я опустил другую руку к животу и ниже, огладил мягкий пушок, раздвигая бедра, накрыл пальцами горячее и влажное, готовое принять лоно. От ее запаха в глазах потемнело, тяжесть желания разлилась чернотой в затылке, и прокатилась по телу жаром, наливая меня свинцом.
