– Коли так… я готов. Я женюсь! – глухо вымолвил Василий, и кожа у него на спине ознобом пошла при мысли, что Варя сейчас вдруг воскликнет: «Нет!»
Но она молчала, не шелохнулась, не вздохнула… А Бушуев величественно кивнул:
– Еще б ты не женился! Взял топор – возьми и топорище. А скажи-ка, хлопчик, – повернулся он к Нараяну, – нет ли здесь какого ни есть попа, чтоб окрутить грехолюбцев немедля?
– Батюшка! – опять подала голос Варя, но Бушуев только очами сверкнул.
– Цыть! Будешь воле моей сейчас перечить – убью на месте, как Бог свят – убью! Вот станешь мужнею женою – делай что хошь. А пока пикнуть не моги!.. Ну, чего молчишь? – окрысился он на Нараяна, который так и стоял с каменным лицом, сложив на груди руки.
– Speek English, please, – подал голос сообразительный Реджинальд. – Speek English, mister Piter![16]
Бушуев повторил вопрос на смеси английского и хинди, и Нараян медленно покачал головой:
– Нет, сагиб Угра!
За спиной Василия раздался придушенный смешок, и у него отлегло от сердца. Если Варя может смеяться, значит, не огорчилась необходимостью выйти за него замуж. А эка лихо Нараян приложил Бушуева! Угра – свирепый. Право, новое имя пристало, как нельзя лучше пристало к прежней фамилии!
– Нет? Что – нет? – рыкнул Бушуев.
– Священника вы найдете только в английской миссии в Ванарессе, – объяснил Нараян.
– В Ванарессе?! Да мы до нее неведомо когда еще доплетемся. Нет, это дело ненадежное. Надобно окрутить их поскорее, а то как бы чего не вышло!
Бушуев недоверчиво поглядел на Василия, словно опасаясь, что тот сейчас даст деру и раздумает жениться, и вдруг с новым оживлением повернулся к Нараяну:
– А скажи, мил-человек, коли ваши индианские блудодеи грех с девицею свершат, кто их быстренько окручивает? Неужто в Ванарессу едут за такой безделицей?
– Speek English, please! – взмолился Реджинальд, теперь с живым любопытством внимавший происходящему и решивший на время спрятать невозмутимость истинного британца, а также свое разбитое сердце в карман.
Бушуев повторил свои слова на той же гремучей смеси английского и хинди, которую Нараян очень легко понял. Впрочем, Василия не оставляло ощущение, что этот человек все понимает и без перевода, а то и вообще без слов.
– В нескольких милях отсюда живет одна старуха, – сказал индус холодно. – Ее имя – Кангалимма. Она объявляет мужчину и женщину мужем и женой.
– Вроде священника, что ли? – оживился Бушуев.
– Да, но еще выше. Ей, говорят, триста лет…
– Триста лет?! Годится! Надо думать, она-то знает толк в своем ремесле, – обрадовался Бушуев и вновь обернулся к Василию: – Ну, паря, повезло тебе. Больше драться не будем. Сейчас дам вам родительское свое благословение, а там – честным пирком да за свадебку! Так и быть, начнем с этой бабки. Потом еще в Ванарессе гульнем, ну а когда в Россию-матушку воротимся, там уж по святому православному обряду… – Он достал из-за пазухи шнурок с крестом и образком. – Ну, на колени, чертовы дети!
– Погодите, – поднял руку Нараян. – Это будет не простая свадьба. К этой старой женщине за благословением идут только те, кто пылает друг к другу страстью и желает сберечь этот огонь до самой смерти. Ведь она еще и колдунья. К ней приходят те, кто желает умереть в один день… даже если это случится завтра. Не лучше ли еще раз подумать? Нехорошо сделать дело, совершив которое раскаиваются. Не лучше ли подождать до Ванарессы?
Он спрашивал, казалось, всех, но смотрел на Варю, и ей почудилось, что Нараян обращается к ней одной. Его черные глаза были непроглядны, как бездна… но почему-то Варе показалось, что это бездна боли.
Зачем он так глядит? Почему, кто позволил ему так глядеть, взывая к тем сомнениям, которые и без того истерзали ее душу?
Она резко отвела взор от глаз Нараяна и повернулась к Василию.
Тот смотрел вприщур:
– Пойдешь за меня?
– Пойду, – чуть улыбнулась Варя. – Что делать? Знать, судьба!
– А что в один день помрем – не страшно тебе? Значит, когда я, тогда и ты?
– А тебе не страшно? – Варя мимолетно коснулась его щеки. – Ведь это значит, что когда я, тогда и ты?
– Что делать! – легко пожал плечами Василий. – Знать, судьба!
– Судьба… – эхом повторила Варя.
Василий обернулся к Нараяну:
– Пошли к твоей старухе. Сам говорил: после полуночи тут ходу нет. Спешить надобно, пока не зажрали звери лютые, а то и без твоей старой карги выйдет – умереть в один день!
– Ну, оханье тяжело, а воздыханье – того тяжелее. Пошли, и впрямь пошли! – заспешил Бушуев и вдруг в ужасе воззрился на Василия, который уже шагнул на ступени. – Да ты хоть штаны натяни, бесстыжая душа! Чай, не блаженный, чтоб в одной тряпице округ чресл шляться. Какой-никакой, а жених!
Василий, чертыхнувшись, вскочил в шаровары, набросил прозрачную свою рубашонку и даже обмотал голову тряпицею наподобие тюрбана. Варя скромно завесила лицо уголком оборванного сари.
Бушуев мрачно кивнул, заспешил к лестнице, однако не удержался, обвел еще раз вокруг мстительным взором место своего позорища:
– Эх, головней бы тут прокатить!..
И, безнадежно махнув рукой, сбежал по ступеням в лунную, серебристо мерцающую тьму.
