Это был Нараян. Лунный свет заливал его ярким белым пламенем, высвечивая чеканные темно-бронзовые черты; неподвижные глаза горели, как угли. Тюрбан был сорван ветром, и длинные волосы Нараяна реяли вокруг его головы.
«Ветер? – слабое изумление коснулось сознания Вареньки. – Откуда ветер? Почему?..»
Деревья словно окаменели; чудилось, будто даже их повергло в столбняк свирепое рычание. Ни единый листок не шелохнется, не дрогнет. Складки обвивавшей тело Нараяна ткани тоже висели неподвижно – и только черные пряди неистовствовали, словно некий диковинный ветер дул индусу точнехонько в затылок. Причем порыв его был так силен, что заставил тигра вдруг отпрыгнуть, осесть на задние лапы… Разверзлась пасть; страшный продолжительный рев, еще более сильный, чем прежде, раздробил тишину, пробудил уснувшее эхо и отозвался густыми раскатами вдоль обрыва.
И умолк.
Люди содрогнулись от внезапно наступившей тишины. Теперь все вокруг, чудилось, напоено страхом. Они боялись тигра – а тигр боялся их. Совершенно непонятно было, как это случилось, однако они ощущали его страх так же отчетливо, как свой, и даже, чудилось, могли его обонять. Прошел невыносимо длинный миг, и вот затрепетали, захрустели кусты, будто что-то тяжелое пронеслось сквозь них… и минуло еще некоторое время, прежде чем зрители осознали, что тени тигра и человека больше не чернеют на фоне сияющего неба.
Бушуев и Реджинальд стояли, вцепившись друг в друга. Василию и Варе сам бог велел сделать то же самое… Купец вдруг оттолкнул англичанина, бросился к самому краю обрыва и, рискованно перегнувшись через какой-то куст, попытался заглянуть в черный провал.
– Сагиб ищет тигра? – послышался спокойный голос Нараяна, который успел поймать Бушуева за пояс в то самое мгновение, когда куст под его тяжестью вдруг мягко поехал с обрыва, увлекая за собою неосторожного русского. – Он убежал по дну пропасти.
Голос у Бушуева прорезался не сразу.
– Но я готов был поклясться, что ты, чертов индус, тоже свалился туда, вниз! – наконец смог проговорить он, с восхищением вглядываясь в спокойные черты Нараяна. – И тюрбан! Когда тюрбан-то ты свой успел нацепить?! Мы ж видели…
– Джунгли часто мутят разум ночного путника, – прервал его Нараян.
– Вы прогнали его? – задыхаясь, воскликнул Реджинальд. – Вы спугнули его? Но как? До такой степени испугать тигра мог только огонь, выстрел!
– Разве сагиб слышал его звук? Или видел у меня в руках кайдук[19] с треногою? – спокойно вопросил Нараян, и только слух оскорбленного спорт-смена, каковым был Реджинальд, смог уловить в его тоне легкую – о, наилегчайшую! – усмешку.
Однако крыть, что называется, было нечем: пришлось сцепить зубы и выслушать окончание тирады:
– Огнестрельное оружие только у вас, европейцев, считается единственным или, по крайней мере, самым верным способом одолевать диких зверей. У нас же есть и другие средства, даже более опасные. Бенгалец с дубиной и саблей спокойно идет на тигра своей родины – свирепейшего из всех тигров Индии…
– Но у него ничего не было: ни дубины, ни сабли! – рявкнул Реджинальд, уже почти не владея собой – в основном потому, что этот туземец, чудилось, разговаривал свысока со служащим Ост-Индской компании!..
Однако последовавший затем поклон индуса был исполнен самого глубочайшего почтения.
– Сагиб-инглиш всегда прав! У меня не было ни дубины, ни тальвара! – сокрушенно согласился Нараян и вновь зашагал по тропе.
Реджинальд, деревянно переставляя ноги, замаршировал следом. За ним плелся Бушуев, все мысли которого были поглощены только одним: как этот чертов индус умудрился мгновенно восстать из пропасти, куда он только что громоподобно сверзился вместе с «лесным раджой»?
– А ну, большое дело, подумаешь! – наконец сказал он с вызовом. – Помню, был один мужик в деревне… сказывали, с лешим он знался. Выйдет, бывало, в чащобу, свистнет – и тут пойдет, пойдет по дебрям вихорь большой, такой большой, что ели вершков по шести толщиной так и гнет к земле! А за вихрем леший идет. Станет перед колдуном, как человек: волосья на голове долгие, весь растрепанный, одежа наизнанку выворочена, – и спросит: «Чего тебе надо от меня?» А тот ему нужду свою вымолвит: корову пропавшую отыскать, или дичи к охотничьим угодьям нагнать, или волков от деревенской околицы отвадить. Тот все и сделает, как сказано. Может, и наш дикарь с таким же лешим знается – тутошним, джунглевым? И сей леший все по его указке сделал, тигра отогнал? Как думаете, люди добрые?
Ответа не было. Только тут Бушуев сообразил, что рассуждал по-русски, а значит, спорить или соглашаться могут только двое: дочь и ее жених, но им было не до тигра и не до лешего! Варя забыла об отце, забыла обо всем, вдруг схваченная крепкими руками Василия и лишенная его жадным ртом возможности говорить.
