Что сие означало, европейцам было неведомо, однако корова запрыгала вверх, словно горная коза, и через минуту очутилась на тропинке позади людей. Сам же индус, даже не опустив головы, чтобы поглядеть под ноги, подскочил к Реджинальду, обмотал его коровьей веревкой вокруг пояса, снял с дерева и поставил на ноги, а затем, поднявшись на тропинку, одним взмахом втащил за собою англичанина, немного бледного и потерявшего дар речи, однако не присутствие духа.
Небрежно отряхнув одежду, Реджинальд вполне по-человечески улыбнулся и даже —!!! – протянул для пожатия руку индусу, несомненно, спасшему ему жизнь. Внезапно он издал изумленное восклицание и замер, глядя на незнакомца столь же потрясенно, как уже глядели его спутники.
Этот индус был не только ошеломляюще-ловким скалолазом и хозяином проворной коровы. В конце концов, мало ли какие существуют людские умения и животные причуды!
Что гораздо важнее, он оказался блондином.
Да, да! Пряди, в беспорядке ниспадавшие на его плечи, были того бледного, платинового оттенка, который придает светлым волосам особенную красоту. И с его светлокожего, лишь слегка тронутого жгучим тропическим загаром лица смотрели ярко-голубые, словно бирюза, глаза, которыми он улыбчиво оглядывал столь схожих с собою европейцев. Глаза эти одобрительно прищурились при виде Вари, которая от удивления даже забыла прикрыть лицо, а потом скользнули к Нараяну, и… и лицо спасителя внезапно изменилось. Глаза потемнели чуть ли не до грозовой синевы, черты обострились. Жестокость, свирепость – вот что теперь изображалось в них, однако Нараян не шелохнулся – только чуть качнул головой, отчего павлинье перо, украшавшее его тюрбан, всколыхнулось и заиграло сине-зелеными лучами.
И снова безмолвным зрителям привелось наблюдать мгновенную смену выражений на лице голубоглазого индуса. Жестокость сменилась покорностью, алчность – смирением. Незнакомец и Нараян быстро обменялись несколькими словами, из которым явственно прозвучало только два слова – бхамия, Махадева[21] и еще одно, от которого Варенька и Василий невольно вздохнули: «Чандра!» Потом незнакомец стиснул руку Реджинальда, по-прежнему простертую для пожатия, и сказал:
– Брат мой, твоя тропа у бхилли свободна отныне и навсегда, и тропа братьев твоих и спутников твоих!
После этого он сделал намасте Бушуеву, Василию и Варе, причем девушка была удостоена еще одного нескрываемо восхищенного взгляда. Нараян что-то быстро и резко сказал, а вслед за тем… вслед за тем голубоглазый вдруг ринулся по отвесной скале в пропасть, и облако пыли мгновенно скрыло его след.
Путешественники не сдержали испуганного вопля, решив, что странный спаситель Реджинальда покончил с собой, однако из бездны, затянутой пылью, вдруг донеслось громкое:
– Чаль! – и забытая корова с радостным мычанием чуть ли не вприпрыжку ринулась вниз.
– Сгинь, пропади! Сгинь, рассыпься, сила нечистая! – пробормотал Бушуев, истово крестясь.
– Это был европеец? Что вы ему такое сказали? – воскликнул англичанин, обернувшись к Нараяну. – Очевидно, вы его оскорбили, если он бросился в пропасть с риском сломать себе шею… себе и своей корове!
– Сагиб не должен беспокоиться, – невозмутимо ответил Нараян. – Еще не родился на свет бхилли, который сломал бы шею на такой прекрасной тропе. Кроме того… – Тут последовала небольшая пауза, во время которой путешественники с замиранием сердца и невольной тошнотой озирали почти отвесную глиняную стену, названную Нараяном «прекрасной тропою». – Кроме того, я подозреваю, что вовсе не мой приказ подвигнул его к этому поступку, а боязнь… как это говорят ваши священники?.. Да, боязнь поддаться искушению.
– Это какому же? – грозно вопросил Василий, до сих пор жалевший, что не закрыл ударом кулака нахальные голубые глаза, так бесцеремонно озиравшие Варю.
Наверное, если бы Нараян умел улыбаться, он сделал бы это именно сейчас. Однако, по пословице, то, чего сделать не можешь, сделать не сможешь вовек, а потому он ответствовал со своим всегдашним спокойствием:
– Искушению убить всех нас. Ведь это – бхилли!
Европейцев новый столбняк пробрал от этого заявления. Тогда Нараян, вспомнив наконец, что трое из четырех иноземцев еще стоят на опасной тропе, сперва вытянул их одного за другим на твердую землю, а уж потом поведал, что племя бхилли, живущее в этих горах и этих джунглях, считает себя потомками одного из сыновей Махадевы от прекрасной чужеземной женщины с голубыми глазами и желтыми волосами, которую бог встретил где-то за морями и похитил. У них родилось несколько сыновей, и один, столь же замечательный своей красотою, как и порочностью, убил любимого быка Махадевы и был за это изгнан. Он поселился в джунглях Такура, здесь женился – и вскоре его потомки прочно обосновались в этих местах. И все они наследовали красоту прародителя, а также его разбойничьи наклонности и всю его порочность.
«Мы убийцы и грабители» – так говорят о себе сами бхилли, – закончил Нараян.
