Прохладное дуновение коснулось лба, и Василий ощутил, что грудь его поднимается и в нее входит воздух. Он с болью закашлялся, словно это обыкновенное движение было чем-то забытым, непривычным… грудь, чудилось, замлела, оставаясь так долго каменно-неподвижной. Веки его трепетали, желая подняться. С невероятным усилием, словно приподнимая неимоверную тяжесть, Василий приоткрыл глаза и тотчас зажмурился снова, потому что нестерпимо яркий свет, заливавший мир, так и хлестнул по ним, выбив жгучие слезы.
Тысячами иголочек закололо все тело: это ожила в нем кровь, ринулась делать свое животворящее дело, однако Василий чувствовал, что еще далековато до того, чтобы обрести силы: слишком долго он пробыл в том мраке, который обрушился на него, когда стрела Нараяна пронзила ему плечо.
Но он все-таки жив, несмотря на все старания этого лживого существа погубить его, сперва предав, потом пронзив стрелой, потом… Потом, получается, вылечив от раны (Василий осторожно пошевелил плечом, но ощутил только слабую боль да сдавление тугой повязки) и снова вернув к жизни?..
А вот и он, уставился своими черными глазищами – насмешливо? Презрительно?
Василий только и мог, что простонал:
– Предатель!
– Бесхитростный скакун! – пробормотал Нараян. – Быстрый конь, что выигрывает награду своим умением! Боги наделили тебя силой и мужеством, но что ведомо тебе о темных замыслах и замыслах светлых?
Никто и никогда не осмеливался говорить с Василием Аверинцевым в таком тоне! Чего он совершенно не мог переносить, так это жалости и снисходительности к себе, а потому мгновенно сошел с ума от ярости и вскочил, забыв о боли и слабости, блистая ненавистью, словно остро отточенный клинок:
– Ты выстрелил мне в спину! Скажи, кто еще, кроме гнусного предателя, стреляет в спину человеку, против которого и без того выставлено целое войско?! Ты низко, подло, из-за угла пустил в меня стрелу…
– И спас тебе жизнь, – спокойно добавил Нараян. – Как неумелый боец в задоре хмельном, ты хотел победить всех врагов сразу и был бы повержен силой вазитвы, если бы я не вернул тебе сознание. Только сила и мудрость аскета, которыми ты не обладаешь, могут противостоять вазитве – да еще боль. Я должен был причинить тебе самую сильную боль, чтобы спасти тебя.
Василию всегда говорили, что он слишком покладист, да он и сам знал за собой эту готовность уступить разумным доводам. Ведь Нараян, черт бы подрал его непостижимую душу, совершенно прав, будь он трижды проклят! С содроганием вспомнил Василий ту страшную силу, которая сковала его по рукам и ногам, почти лишив сознания… путы ее были в одно мгновение ока рассечены лезвием боли!
Он нахмурился как мог свирепее, потому что нельзя же было так, сразу, ни с того ни с сего, дать Нараяну понять, что он готов отвести все свои войска с передовой, и угрюмо буркнул:
– Ты любишь морочить мне голову. Что за вазитву еще выдумал?
Эх, ну какая злая сила сделала глаза этого человека такими непроницаемыми, а его голос – таким невозмутимым?! Мраморное изваяние не казалось бы спокойнее, отвечая:
– Вазитва – это колдовская сила взгляда. Факиры, йоги, аскеты служат богам и в благодарность наделяются даром укрощать и даже убивать диких зверей одною лишь силою взгляда. Однако против человека сей дар богов направляют только дакини, жестокие и свирепые демоницы, составляющие свиту Баваны-Кали. Одна из них искушала тебя, но, не добравшись до твоего сердца, едва не погубила твое тело.
– Тамилла! – догадался Василий. – Дакини, о которой ты говоришь, – это Тамилла? Вот чертова кукла! Значит, это ее глазищи горели, как два кровавых огня? А я-то, признаться, думал, это сама Кали уставила на меня свои гляделки… правда, почему-то только две, а не три.
– Ты был недалек от истины, ибо Тамилла – земное воплощение Баваны-Кали во всех обрядах тхагов-душителей.
– Вот как? Но она уверяла меня, будто Варенька… будто они похитили Вареньку и меня, чтобы изображать Кали, жаждущую очищения от крови, – растерянно пробормотал Василий.
– Да, мало кто поистине понимает значение Кали! – вздохнул Нараян. – Мало кто может видеть ее без страха за свою жизнь. Кали черна, ибо она вход в пустоту. Ее чернота состоит из всех цветов и поглощает все цвета. Ее нагота привлекает и отталкивает. Ее три глаза означают, что она абсолютно властна над тремя составными частями времени: прошлым, настоящим и будущим. Ее руки простираются во все стороны света: на запад и восток, на север и юг. Ее высунутый язык говорит о чувственной и всепоглощающей природе… Но может ли кто-то представить себе, чтобы Кали пожелала очиститься от крови жертв, а значит, пожелала расстаться со своей сущностью?!
– О, будь она проклята! – вскричал Василий, безнадежно махнув рукой. – Я отчаялся понять, что тут к чему! Мне не до этого! Скажи, где моя жена? Ты знаешь? Она жива?
Нараян медленно кивнул.
