Тяжелый, гулкий звук оказался таким мощным, что у Василия загудело в ушах, а барабан продолжал вздрагивать, исторгая гул, подобный камнепаду, подобный треску джунглей, ломаемых ураганом, или реву шторма, в бессильной ярости ударяющего об утес. И, повинуясь этому звуку, волна воинов ринулась снизу по ступенькам, грозя захлестнуть ошалелого храбреца, который и не подумал искать спасения в бегстве, хотя за его спиной тяжело колыхалась занавесь, а за нею был выход…
«Позора не переживали!» – пропел в голове Василия, словно боевая труба, клич предка его, ратника Святослава Брусенца, полегшего на берегу Непрядвы под плачи лебединые, а вторил ему голос другого прапрадеда, баскака Булата, крещенного Аверином после того, как в плену принял православие и женился на русской: «Последнее лекарство – огонь, последняя хитрость – меч!» У него еще оставалась эта последняя хитрость, и Василий восторженно завизжал, словно дикая степь окружала его… снег, дикая степь да волчья стая:
– Выходи один на один!
Где там! Они лезли всем скопом!
Они лезли всем скопом, и каждый так рвался первым принести жертву своей ужасной покровительнице, что один мешал другому и даже сшибал с узкой отвесной лестницы. Но это не уменьшало количество врагов, ибо срывались единицы, а снизу накатывались десятки. Однако Василий держался, фехтуя левой рукой и работая вагхнаком, когда какая-нибудь наглая черномазая рожа оказывалась слишком близко. Он мог жалеть только о том, что нет третьей руки, для другой сабельки, однако и одной положил уже немало ворогов, непривычных рубиться с левшой и терявших драгоценные мгновения на то, чтобы перестроиться в маневре. Ну что ж, как рубаки все эти орущие туземцы и в подметки не годились бонапартовским ветеранам, которые зубами рвали армии союзников на подступах к Парижу и, видя перед собою хитреца-левшу, с усмешкой тоже перебрасывали саблю в левую руку: «Avec plaisir, s’il vous plait, monsier!»[24]
Существовала маленькая разница: там Василий был со товарищи, а здесь одинок. И вот-вот прилетит снизу еще одна чакра, или стрела, или копье… Он как-то вдруг, внезапно понял, что обречен, а значит, обречена и Варя, но, вместо того чтобы родить страх в его сердце, эта мысль удесятерила его силы.
Он спустился на ступеньку, еще на две… Вдруг гулко ударил барабан – и Василий оказался один на лестнице: наступающие отхлынули, и только трупы остались на ступеньках.
Они опять сгрудились во тьме, а магараджа вытянулся во весь свой плюгавенький росточек, вскинул саблю Сиваджи…
– Попался, голубочек! – радостно выдохнул Василий, смахнув с пальцев вагхнак. Он уже занес руку, чтобы размахнуться, послать чакру вперед, чтобы смертоубийственное лезвие чиркнуло по горлу этого коварного…
И рука его опустилась.
Темная волна прошла по телу, окатила его нерассуждающим ужасом. Тоска сжала сердце.
Василий уронил чакру – звон металла по ступенькам показался отчаянным далеким зовом… на который он уже не мог отозваться.
Медленно поднял голову и пошатнулся. Внезапно слабость овладела им, он едва не свалился на ступеньки. Да еще что-то непрестанно било его в грудь, ударяло по голове, толкало, принуждало лечь, лечь, сдаться. В глазах его все плыло, но какой-то тусклый красный огонек внезапно приковал к себе зрение. Он двоился – и Василий не сразу осознал, что смотрит в два красных, алчных глаза. Это были глаза Кали, и под ее взором Василию показалось, что он связан, опутан, что его беспомощного влекут на заклание неведомые силы.
И хотя он не мог уже пошевельнуть ни одним пальцем, произнести ни одного звука, он не испытывал ни малейшей боли, не было даже искры страха в душе: одно только полное затишье всех чувств.
«Неужто это смерть?» – мелькнуло у него в голове, и чей-то чужой голос ответил:
«Да, о да, вечная смерть!»
Он поник головой, ощущая, что нет ни сил, ни желания противиться. Он знал, что жизнь еще теплится в его теле, однако не испытывал ни малейшего сожаления от того, что этот слабенький огонек скоро погаснет.
Что-то холодное соскальзывало с руки. Латунная рукавица ханды… последняя хитрость – меч… Эти слова больше ничего не значили для него, ничего.
Он сделал еще один неверный, колеблющийся шаг – и в этот миг что-то пронзило его левое плечо. Василий взревел от боли, качнулся, хватаясь за плечо, словно хотел сорвать тяжелую длань, вцепившуюся в него. Чудилось, боль, рука смерти, легла ему на плечо! Сознание вспыхнуло, ожило, мышцы напряглись. Он понял: в плечо попала стрела или нож. Его убивали сзади, предательски!
Василий повернулся, чтобы увидеть лицо этого последнего врага, убийцы, еще более коварного, чем сам магараджа…
Перед ним стоял Нараян.
И Василий еще успел рвануться к горлу этого предателя, прежде чем мрак овладел всем его существом.
