После этого, обещал Нараян, Василий и Варя смогут незамеченными добраться до Ванарессы, и им только останется как можно скорее покинуть страну. Нараян обещал сделать все – даже сотрудничать с высокомерным сагибом-инглишем! – чтобы коварный магараджа затем понес наказание, но прежде он хотел избавиться от постоянного страха за жизнь Чандры и Арусы.
Разумеется, Василий предпочел бы добывать свою любимую в открытом бою – желательно один на один с подлым потомком великого Сиваджи, но в том-то и беда, что это все равно невозможно – честный бой с магараджей Такура! Для магараджи ведь не существует ни чести, ни совести – одна только воля черной Кали определяет все его поступки и владеет его душой. А военная хитрость, предложенная Нараяном, конечно, по наглости превосходила все, что только мог вообразить Василий.
И все-таки он еще колебался.
– Если я буду находиться в таком оцепенении, как же смогу выйти из него? – спросил деловито.
– Твои путы разобьет крик павлина. – Нараян вскинул голову и издал знакомый звук.
У Василия, как всегда, мурашки пошли по коже. Настанет ли такое время, когда он перестанет слышать в этом крике голос Нараяна?..
– Но, быть может, господин мой Васишта знает другой путь к спасению своей супруги? – вдруг произнес Нараян с неподражаемым выражением глубоко скрытого сочувствия – очень глубоко скрытого под насыпью откровенного ехидства, и раджа Васишта так и взвился, вскинул голову, как благородный боевой скакун, на которого посмели обрушить удар презренной плети.
«Это я тебе еще припомню!» – мысленно посулил он Нараяну, а вслух только хохотнул:
– Позора мы издревле не переживали – стало быть, и начинать не будем. Эх, двум смертям не бывать, одной не миновать!
– Так пусть же свершится то, что свершиться стремилось! – провозгласил Нараян.
Пронзительная музыка утихла, и вокруг мертвого раджи Васишты запричитали женские голоса. Плакальщицы, все облаченные в желтое, как будто их самих ждала смерть в пасти Агни, шли хороводом вокруг погребального сооружения, бросая на него желтые цветы и рассыпая шафран.
Красная пыль щедро реяла в воздухе.
«Как бы не чихнуть, – подумал озабоченно Василий. – Вот смеху-то было бы!»
Но, конечно, ничего подобного не случилось бы. Ведь он не испытывал никаких ощущений, не чувствовал ничего, даже своего тела. Надо полагать, оно достаточно напоминает мертвое, если даже магараджа Такура не усомнился в желании Нараяна принести свои прежние убеждения и прежних друзей на алтарь Кали, ведь, строго говоря, нынешний костер возжигается вовсе не ради обманутого Агни, а во имя черной Кали, одержавшей победу над северной богиней Луны. То есть все, и сама Кали в том числе, пребывают в этом убеждении, не зная, что с пустыми руками на сей раз останется не один бедолага Агни!
А странно, конечно, что Нараян, который обе-щал Василию полнейшее оцепенение всего его существа, оставил способность видеть и думать. Очевидно, для того, чтобы, когда прозвучит крик павлина, Василий не лежал какое-то время бревно бревном, суматошно восклицая, подобно дамочке, только что очнувшейся от обморока: «Ах, где я? Что со мной? И, вообще говоря, кто я?!» – а сразу мог действовать. Для этого он должен наверняка знать, что происходит вокруг, должен все видеть.
И вдруг он увидел, что ведут его жену.
Сердце Василия осталось живым и страдающим – оно вдруг так рванулось, так заколотилось, что, окажись сейчас рядом внимательный наблюдатель, он уж наверняка решил бы, что труп возвращается к жизни.
«Да, мы обречены друг другу! – мелькнула мысль. – Служение богине Луны обрекло нас на эту роковую любовь, неразрывную связь. Если бы мы никогда не увиделись, никто из нас не смог бы полюбить никого другого, и каждый лунный луч, каждое сновидение были бы для нас орудием пытки! Смешно и думать, что жалкие уловки магараджи могли долго удерживать от любви наши сердца. Я полюбил бы ее, даже увидев среди толпы падших женщин, а она отдала бы мне свое сердце, даже если бы я стоял на лобном месте, осужденный за самые страшные, нечеловеческие преступления! Нет, не прихоти древней религии предопределили эту неизбывную страсть: ее предрекла русская судьба, предрекли русские звезды-Рожаницы, и где бы, когда бы ни встретил я Вареньку, последствия этой встречи были бы одинаковы: неистовый трепет сердца, забвение себя, забвение всего на свете, кроме одного – желания слиться с ней и никогда не размыкать объятий!»
Варю вели к костру. Лицо у нее было таким равнодушным и безучастным, словно ее нимало не волновало ни зрелище, представшее перед глазами, ни участь, уготовленная ей. То ли горе притупило чувство, то ли безысходность; а может быть, она находилась во власти некоего зелья или чар, подобных тем, которые были наведены на Василия Нараяном?..
