Но Штоксен не успел закончить свою мысль. В этот момент страшный треск оборвал его фразу, и прежде чем они успели опомниться, потолок кареты разнесло в щепки, так что Александр едва успел закрыть голову руками. Колёса словно провалились со зловещим хрустом, раздались крики и испуганное ржанье лошадей. Александр ринулся было к капитану, но тут увидел, что огромное бревно пробило крышу кареты, прижав Филиппа Германовича к самому сиденью. Капитал лежал неподвижно, из раны на голове сочилась кровь. Александр сам оказался зажат в искореженной карете. С трудом повернувшись на сиденье, он сполз на пол и попытался выбить дверь, но это было бесполезно, слишком хорошо держали её жандармские запоры. Наконец он добрался до окошка и выбил остатки треснувшего стекла. Другого выхода не было. Рискуя быть изувеченным обломками кареты, он высунул голову в окошко, ещё немного, и он был бы свободен, но вдруг краем глаза он увидел чью-то приближавшуюся к нему фигуру, и, прежде чем он успел повернуть голову, последовал резкий удар. Вспышка в глазах и секундная боль. Александр повис в окне кареты, потеряв сознание.
Всё это случилось достаточно далеко от замка, и там не сразу узнали о произошедшем на лесной дороге. Когда Наталья Всеволодовна очнулась в своей комнате от беспамятства, в которое впала после всего, что перенесла в этот день в парке, был уже вечер. Смутно припоминая события утра, показавшегося страшно далёким, она вдруг побледнела и быстро стала приводить себя в порядок. Выскочив в коридор, она столкнулась с Альфредом, терпеливо ожидавшим её у дверей. Пожилой дворецкий мягким движением удержал её и поспешно заговорил.
— Прошу вас, Натали, вам не следует сегодня покидать вашей комнаты, — проговорил он, глядя своим добрым взором в глаза испуганной девушки.
— Но я должно видеть Александра Ивановича, прошу вас, отпустите меня! — залепетала она, дрожащим голосом.
— Я не могу отпустить вас, да и Александра Ивановича в замке уже нет, — с горечью ответил Альфред, не выпуская руку Натальи.
Девушка с ужасом смотрела на старого слугу, не понимая того, что он ей говорил.
— Клара Генриховна послала за жандармами, — продолжал дворецкий, — дуэли запрещены, это преступление! Жандармы забрали Александра Ивановича в участок для допроса. Да больше того, сама же госпожа снабдила их прощальным письмом Карла Феликсовича, а оно, простите, настолько лживое и скверное, что из-за этого письма у его милости поручика будут страшные неприятности! Закон суров к тем, кто носит военный мундир и эполеты.
— Нет, не может быть! — в ужасе воскликнула Наталья, прикрыв лицо руками, но вдруг встрепенувшись, она бросилась в свою комнату.
— Письмо! — воскликнула она. — Он написал мне письмо! Оно должно быть здесь! Я держала его в руках!
Дворецкий испуганно оглядел комнату Натальи Всеволодовны.
— Какое письмо? — спросил он, изумлённо глядя на девушку, метавшуюся по комнате.
— Он написал! Клянусь, оно было! — продолжала восклицать Наталья. — Должно быть, я обронила его, когда бежала по коридору! Милый Альфред, вы не видели письма? — с надеждой заглядывая в глаза дворецкому, спрашивала она трепещущим голосом.
Несчастный Альфред только качал головой, в душе жалея Наталью Всеволодовну, приняв её возбуждение за нервный припадок.
— Оно должно быть ещё там! — воскликнула девушка, и выпорхнула из комнаты, подобно резвой дикой птице, так, что дворецкий не успел её удержать.
А она, сама не ведая, что творит, бежала по коридору, разыскивая глазами клочок бумаги, который она так неосторожно выронила в это утро, и который был так бесконечно дорог ей теперь. Это было не просто последнее послание, не только бумага, способная спасти чью-то судьбу, но это было
