Говоря, она коснулась его руки, и он молча поднес ее руку к своим губам. Опустившись на колени на траву у края ручья, он набрал пригоршню воды, девушка наклонилась и выпила всё без остатка, затем они оба воротились к костру и молча сели. Час спустя саскуэханнок тщательно загасил огонь, выбросил все угли и золу в ручей, спрятал под большими камнями остатки их утренней трапезы, стер все следы мокасин и, придав маленькой ложбине между холмами точно такой же вид, какой она имела несколько часов назад, до того, как сюда ступила нога человека, зашел в воду ручья и объявил, что им пора продолжить путь. Незадолго до полудня, когда поток повернул на юг, они оставили его и, зайдя в темную чащу леса, быстро двинулись на восток.
Пять дней спустя путники, идя на восток, отошли от ложбины между холмами примерно на девяносто миль. Они двигались быстро, отдыхая ночами всего лишь по нескольку часов, а днем делая привалы только тогда, когда зоркие глаза Лэндлесса видели на лице идущей рядом с ним женщины усталость или замечали, что она начинает замедлять шаг. Горы остались позади, но, судя по всему, беглецы и теперь передвигались по девственной земле, где никто не селился. На холмах вокруг ручьев и речушек, не стояли индейские деревни, не встречались им и охотники, и нигде не было видно никаких следов присутствия человека. Если враги и преследовали их, это было неведомо им, ибо казалось, что вокруг царят полное уединение и ничем не нарушаемый покой. Тем не менее, индеец продолжал бдеть, с невероятной изобретательностью заметая их следы, пользуясь любой речушкой, любым ручьем, любым каменистым склоном, разводя костры только в скрытых ложбинах между холмами или других незаметных складках местности. Используя лук и стрелы, он добывал всем пропитание — оленей или пернатую дичь — и неизменно шел сзади либо сидел у дерева или камня ниже того места, где расположились Лэндлесс и Патриция, прямой как палка, неутомимый, внимательный — воплощенная осторожность. Если он спал, то так чутко, что его мог разбудить упавший с дуба желудь или сонное шевеление прячущейся в папоротниках куропатки. Иногда они отдыхали возле костров, потому что из темноты до них доносился вой волков; в те ночи, когда это бывало необходимо, саскуэханнок бодрствовал, положив мушкет на колени и зорко вглядываясь в тьму. Похоже, им грозили одни только волки — пока трусливые, поскольку до зимы с ее бескормицей, хотя она и быстро надвигалась, было еще далеко — и никакие звуки, кроме шумов леса, не беспокоили путников, и сквозь скудный подлесок по мху и бруснике не пробирался никто опаснее медведя или барсука. Но индеец все равно продолжал глядеть в оба.
День за днем Лэндлесс и Патриция шли бок о бок по лесу, который из зеленого мало-помалу становился красным. Руки его поддерживали Патрицию, когда она ступала по камням или спускалась в лощины, или прорубали для нее путь, когда надо было пробираться через обширные заросли сассафраса или переплетения лоз дикого винограда, а когда приходилось идти по руслам речек и ручьев, он нёс ее на руках. Девушке не было нужды жаловаться на усталость, потому что он видел, когда она уставала, и делал привал. Во время их незамысловатых трапез он с чинной учтивостью прислуживал ей, а когда они останавливались на ночлег, он готовил для нее ложе из палых листьев и сплетал вокруг него загородку из ветвей. Говорили они мало и только о том, что было необходимо. Она держалась с ним мягко и любезно, благодаря его словами и улыбкой за все, что он делал для нее, и в ее глазах не было недоверия, но он видел, или же ему казалось, что он видит некую тень в их глубинах и, говоря себе: "Она не забыла, значит, я тоже не должен забывать", — он следил за собой и установил границы, за которые ему не следовало заходить.
На шестой день после полудня они проходили через глубокую и узкую лощину между двумя крутыми холмами, поросшими густым лесом, когда индеец вдруг остановился как вкопанный и предостерегающе крякнул, после чего наклонился, насторожив слух.
— Что это? В чем дело? — тихо спросил Лэндлесс. — Я ничего не слышу.
— Это звук, — так же тихо ответил саскуэханнок. — Что это такое, я еще не знаю, поскольку он доносится издалека. Но это где-то спереди.
— Продолжим ли мы идти? — спросил Лэндлесс, и индеец кивнул.
Приближался вечер, и холмы, а также стены лощины, изгибающиеся то вправо, то влево, скрывали солнце. Из-за огромных деревьев: сосен и каштанов, грецких орехов и дубов — растущих на обоих склонах, из-за нависающих скал и зарослей папоротника, в лощине царил сумрак. Иногда среди них попадались серебристые стволы берез, высокие и прямые, похожие на призрачных часовых.
— Ты все еще слышишь это звук? — спросил Лэндлесс после того, как они прошли немалое расстояние в мертвом молчании.
— Да.
— И он по-прежнему доносится спереди?
— Да.
По лощине пронесся холодный ветер, дующий с открытых мест.
— Я слышу очень тихий, едва различимый звук, — сказал Лэндлесс, — и это похоже на стук дятла в чаще.
