Тамир кивнул и вышел из избы. Обережница видела - ему стыдно. Стыдно за свою беспомощность, за невозможность всё исправить и просто за то, что происходящее с ним ложится грузом на спутницу. Ту самую, с которой колдун ещё по осени разговаривал сквозь зубы, и которая теперь из-за него, словно в хомуте. Тянет, надрывается в одиночку. И не жалуется.
Когда Лесана вышла за ворота, обережник поджидал её в тени старого тополя:
- Ну? - отлепился колдун от забора. - Узнала?
- Вниз по улице, потом направо, затем налево - в проулок, под горку и до старой хлебной лавки, - ответила девушка.
Мужчина кивнул.
Они шли по весеннему Елаширу. Распогодилось, будто вовек не было дождей и серой хмари. Солнце слепило. Пахло тополями. Тамир смотрел на высокие заборы, на ворота, на крыши домов. Он силился вспомнить. Узнать. Но сердце оставалось глухо. Это были просто дома и просто крыши. Память словно не находила, за что зацепиться. Лишь иногда что-то будто бы вскидывалось в душе, разбуженное запахами весны - нагретым солнцем деревом, подсыхающими после минувших дождей плашками мостовой...
Лесана шагала рядом. Она больше не надевала женских рубах, сняла с головы покрывало. Но даже в черном платье ратоборца была хороша. Если б ещё не взгляд этот застывший...
С каким-то равнодушным удивлением колдун понял, что все мысли эти, роящиеся сейчас в его голове, принадлежат не ему. Ивору. Это
- Вроде бы этот дом, - сказала обережница и повернулась к спутнику. - Не узнаёшь?
Он покачал головой и с тоской посмотрел на старую липу, кривые черные ветви которой возносились в прозрачное весеннее небо. Дерево, как дерево. Дом, как дом.
Девушка постучала. На стук хриплым дребезжащим лаем отозвался старый пес. Тамир не помнил, как зовут собаку. А когда створка ворот поползла в сторону, колдун увидел незнакомого мальчишку - высокого, нескладного, того самого возраста, когда, вроде, уже выходят из детства, но в пору юношества заступить ещё не успевают.
- Господине, - обрадовался и удивился паренек. - Мира в пути! Заходи, то-то батюшка обрадуется!
- Мира в дому, - ответил колдун, с мучительно тоской понимая, что всё равно не узнает лица да и имени тоже не помнит.
- Мира в дому, - выручила Лесана. - Как звать тебя?
Мальчишка ответил, рассматривая гостью с плохо скрываемым любопытством:
- Ясенем.
Обережница улыбнулась:
- Ну, веди нас, Ясень, к хозяину.
Тамир вошел последним.
Пятнистый облезлый пёс стоял возле конуры и глядел на пришлецов слезящимися глазами. Сторож подворья был жалок и тощ той особенной старческой худобой, которую не избыть даже обильной кормежкой.
- Эй, - позвала Лесана собаку. - Что ж ты на нас так ругаешься?
- Звон! - тут же строго сказал Ясень и добавил, поворотясь к гостье: - Ему уж четырнадцать весен. Старый совсем. Глухой. Чудн
В этот миг, словно опровергая его слова, Звон поднял седые брыли и глухо зарычал, являя взгляду гнилые пеньки некогда крепких зубов.
- Ты что это? - удивился мальчишка. - Звонка, ты чего?
Однако верный сторож, словно не слышал ласковых уговоров. Он глядел на Тамира и глухо ворчал. А потом вдруг заскулил и отступил к конуре. Чует. Понимает, что не его хозяин стоит напротив - чужак.
Лесана подтолкнула спутника к крыльцу, иди, мол, чего застыл. Он пошёл. Миновал чисто прибранные сени, наклонился, чтобы не удариться лбом о притолоку, и ступил в избу.
Тут было чисто и жарко. Пахло кашей. У печи сидел на лавке и жадно прислушивался к происходящему во дворе слепой ветхий старец. Его выцветшие глаза были затянуты белесой пеленой, а лицо покрывали глубокие борозды морщин.
- Чего там, Яська? Пришёл кто? - спрашивал старик, незряче повернувшись к двери.
- Пришёл, батюшка, пришёл, - мальчишка юркнул между обережниками и помог Строку подняться. - Сынок твой приехал. Тамир.
Говорил он громко, видать потому, что дед, как и пес, тоже был туг на ухо.
- Тамир? - голос хозяина избы дрогнул, а подбородок, заросший жидкой бородой, жалко запрыгал. - Приехал?
Колдун шагнул вперед, хотя внутренности скрутило от тоски и безысходности.
Холодные сухие ладони отца скользнули по плечам, лицу, голове сына, а потом радость в слепых глазах поблекла.
- Ты кого привел? - спросил старик у Ясеня. - Кого в избу пустил, спрашиваю?
Мальчишка испуганно захлопал глазами:
- Батюшка, это ж сынок твой, Тамир. Ты ведь всё ждал его, говорил, сердце, мол, по нему изболелось, кабы худа какого не случилось. Так вот он. Приехал. Живой, здоровый. Радуйся - свиделись!
Но Строк оттолкнул долгожданного гостя.
- Прочь поди. Мертвечиной воняешь.
Ясень от этих слов позеленел и в ужасе уставился на колдуна, хлопая бесцветными ресницами.
- Господине, - зашептал паренек. - Господине, не знаю, что нашло на него, ты не гневайся...
Тамиру захотелось сесть на лавку рядом с этим старым человеком, который от него отрекся и не узнал. Сесть и биться затылком о старую печь, пока в голове не смеркнется, пока не отступит мучительная явь.
Не помнит.
Не узнает.
Никого.
Как же больно. Больно как!
