- Я так скажу, - произнёс сухо Донатос. - Мёртвому в живом не место. Это всем тут ясно. Одного надо с миром упокоить, другого с миром отпустить, ибо ни на что он после такого годен не будет. Навь из него Силу тянет. Сила иссякнет, держать мёртвую душу в теле будет нечему. Тут и помрет.
Светла заплакала:
- Родненький! Да разве ж можно так? Да что ж ты говоришь-то такое? Ты погляди, он же живой! И тот, другой - тоже. Устал он просто, душу надорвал. Его не упокоить надо, ему мир надо вернуть!
Тамир не разделял её скорби, он равнодушно глядел перед собой и молчал.
- Мир вернуть? - спросил задумчиво Клесх. - Понять бы ещё - как...
У Светлы в глазах снова задрожала влага.
- Да откуда ж я знаю! - всплеснула она руками. - Это ведь только он сказать может!
И блаженная опять залилась слезами не то жалости, не то страха, не то... дурости.
- Душу неотпущенную на земле всегда треба какая-то держит, - сказал вдруг глухо Тамир. - Навь она потому к живому тянется, что дело у неё к тем, кто остался, есть.
- И какая же треба у Ивора? - спросил насмешливо Лашта.
- Он... ищет кого-то, - с трудом вспоминая, сказал Тамир.
- Ха! - хлопнул себя по колену Нэд. - А то мы не знали будто! Небось, того, второго и ищет. Как его звали-то, а?
- Волынец... - ответила Бьерга. - Оно, конечно, складно всё. Но откуда нам ему добыть этого Волынца? Ты вот знаешь, где он? И я не знаю.
- Дак сам найдет, - сказал Донатос. - Раз у него до этого Волынца дело есть, сам и отыщет.
- То-то я гляжу, - усмехнулся Клесх, - который уж век ищет.
В это время Тамир пересушенным сиплым голосом произнес:
- "Я прихожу отпустить всякого. Но кто отпустит меня?"
Колдуны переглянулись.
- Может, поговорить с ним? - спросил задумчиво Лашта.
- Поговорить? - Донатос покачал головой. - Будешь Даром взывать, убьёшь парня. Только ежели Ивор этот сам к нам потянется. А он, вон, молчит. Кажет лишь то, что от Тамира осталось.
Слова эти прозвучали резко и безжалостно.
- Навь на кровь тянется, - негромко произнесла Бьерга. - На живую. На Дар приходит. А скитается всегда поблизости от того места, где сгибла.
- Ещё не легче, - пробормотал на это Лашта.
Светла на своей лавке, будто в ответ на эти слова, снова расплакалась.
- Чего ты всё воешь? - спросил Донатос с досадой.
- Жалко мне вас... - ответила девка. - Лихое дело задумали.
Обережники переглянулись.
* * *
В Цитадели сделалось многолюдно. Матреле ещё ни разу не приходилось стряпать на такую ораву мужчин, каждый из которых ел за троих.
На поварне стряпухи, служки и молодшие выучи, приставленные в помощь, сбились с ног. Только и делали, что жарили, парили, тушили, томили, чистили, перебирали...
В мыльнях тоже хватало хлопот. Наноси воды, чтобы каждый мог омыться, натопи печи... Но и это не всё ещё. Пришлось спешно готовить ученическое крыло - приводить в порядок покойчики, набивать соломой тюфяки, носить дрова на истоп.
Ожила крепость. Такой стала, какой не бывала прежде. Всюду или парни крепкие, или мужики молодые. Куда ни пойдёшь - на воя наткнешься. Девки из приживалок расцвели. То ли дело - выучи, с которым словом обмолвиться не успеваешь, так они заняты. И совсем другое - неженатые взрослые парни, томящиеся со скуки.
Правда, чего душой кривить, мужики без дела - напасть похуже налётчиков. Но то, если просто мужики. А обережники совсем иное. От них лиха не будет и обиды тоже. Вот и прихорашивались девушки, и улыбались чаще обыкновенного.
Две лишь ходили хмурые. Лела, которая вовсе будто не умела радоваться. И Нелюба, которая радоваться разучилась. Приехал Ильгар. Столкнулись они во дворе, ратоборец будто даже обрадовался, сказал: "Здравствуй". Девушка же ответила заносчиво, мол, мира в дому. И дальше пошла. Думала, остановит, удержит. А обережник только проводил взглядом и в другую сторону отправился.
И гордячка проревела на плече у Клёны весь вечер. Жалко её было - сил нет! Да только ведь и у подружки с любовью не ладилось. Впрочем, она о том молчала. Стыдно было.
Прошло несколько дней. Прибыли в Цитадель оставшиеся несколько обозов с ратоборцами. Стало ещё шумнее, ещё веселее. Мужикам молодым - раздолье. Поесть, отоспаться... Служкам же и приживалам - новые хлопоты.
Закружилась Клёна. То одно, то другое, некогда присесть, некогда закручиниться. Но о Фебре думать не переставала. Каждый день, каждый оборот. А поплакать, душу в тоске отвести не получалось - спать валилась чуть живая от усталости.
Однажды она шла в кузню, несла мясницкий тесак, на лезвии у которого появилась кривая зазубрина. Матрела наказала попросить железных дел мастера зазубрину убрать, а тесак наточить.
Возле кузни оказалось многолюдно. Клёна сробела. Одни мужики! Не обидят, конечно, но ведь всё равно - насмешники. Впрочем, обережникам было не до девчонки. Они передавали из рук в руки железные колючки, разглядывали их, проверяли пальцами на остроту, смеялись.
- Это кто ж выдумал такое? - подбрасывая в ладони железку, спросил молодой темноволосый колдун с отчаянно прозрачными, будто слепыми глазами.
