Обережница молчала. В груди жгло и пекло, а горло словно стиснули ледяной ладонью. Зачем он ей это говорит? Что ей за дело до их детей! Захотелось вырваться. Захотелось развернуться и уйти, только бы не слышать никаких слов. Забыть эту встречу и давешний разговор. А носки треклятые сжечь! Что у неё - носков что ли нет?!
И ещё горше становилось оттого, что она понимала, пожитой Дивен догадывается обо всех этих малодушных мыслях. И стыд душил сильнее.
Ходящий же, ничем не выказывая обиды или досады, сказал мягко:
- Назвали Лесаной. Так твоя сестра решила.
Собеседница застыла, глядя куда-то сквозь мужчину, а потом хрипло ответила:
- Дай ей, Хранители, счастья не так скудно.
Круто развернулась и пошла дальше.
У ворот они расстались. Обережница перевела спутника через Черту, и он отправился к лесу. Девушка некоторое время смотрела ему в спину, а потом вдруг с горечью поняла, что не догадалась отослать сестре никакого отдарка.
* * *
В последние седмицы Нэд казался себе глубоким стариком. Будто разом навалились все прожитые годы, коих он до этой поры словно и не чувствовал. Тошно и муторно сделалось. А в чем причина, поди разберись.
Лишь нынче понял крефф.
Ратоборцы собирались в путь. Готовились к сшибке. Жили предстоящей битвой. Но собирал их не Нэд. Не он вел. Он мог лишь глядеть, как готовились в путь облаченные в чёрное мужчины, которых посадник знал поименно и помнил ещё выучами. Со дня на день вои уходили из Крепости. А он - Нэд - оставался. Со стариками, бабами, детьми, служками и калеками.
Так вся жизнь его миновала. Да и видел ли он жизнь-то, сидючи в своём покое, из года в год набираясь спеси?
А вот Клесх иной. Его-то судьба управителя ни жирком не затянула, ни властолюбием. Как был - одни ремни да жилы, так и остался. Только взгляд острее и тяжелее стал, речь отрывистее. И сколько ни юли сам перед собой Нэд, да только видно - не ослабит Клесх десницу. Останется таким и через год, и через два десятка лет. Не засидится он в Крепости, не обрюзгнет от власти. И ныне-то оттого лишь который месяц тут мается, что готовит ратоборцев, стягивает силы, а воротятся, небось, через день в новый путь тронется - глядеть, как блюдутся приказы его по городам да весям.
Тяжко и трудно было понимать это Нэду. Тяжко и трудно свыкаться с мыслью, что столь нелюбимый прежде выуч оказался умнее наставников. Что не прожег он бездельно и бездумно ни юность свою, ни молодость, да и зрелость не растратит попусту.
Это у Нэда все миновало. Для Клесха же только начинается, чего б ни думал он о себе.
И то ещё было страшно посаднику, что Бьерга ехала вместе с обережниками. Она ехала. Он оставался. Злая досада поселялась в сердце, обида на самого себя.
- Глава, - сипло сказал Нэд. - Дозволь с вами...
Понимал - о глупости просит, о несбыточном, о невозможном. Но не попросить не мог.
Клесх поглядел на Нэда с пониманием. Все он видел в глазах старого креффа. Каждую мысль. Потому что сам был ратоборцем.
- Знаешь ведь, что откажу, - ответил он. - Знаешь - почему. Так давай, будто ты не просил, а я не отказал.
Нэд грустно усмехнулся.
- Давай...
Едва он договорил, как хлопнула дверь покоя и стали входить в горницу вои. Один, другой, третий, десятый...
Кто постарше - заняли лавки, молодые устроились на полу. От избытка черной одежи и непривычно бородатых рож Нэду стало и вовсе тоскливо. Впрочем, он с собой совладал.
- Мира вам, обережники.
- Мира, - отозвались те вразнобой.
Много же их! Рискует Клесх. Все города оголил. Даже из Гродны забрал ребят... За ратоборцами вошли колдуны: Донатос, Бьерга, Тамир, Лашта. Лекари припозднились. Впрочем, пока рассаживались наузники, уж и целители подоспели - первым проковылял Ильд, за ним пробрались между сидящих ребят Руста, Ихтор и Ихторов старший выуч - Любор. Замыкали шествие Койра и Рэм. Эти-то пни старые куда?!
В покое стало тесно.
- Ну, все что ли? - спросил Клесх.
Ему ответили согласным гудением.
- Тогда начнём.
Он чертил прямо на стене белым мягким камнем. Ратоборцы слушали, лишь иногда отзываясь, если имели что сказать.
- Эдак-то всё ладно, - говорил иногда Ольст, показывая на белые линии. - Но вот ту телегу лучше с краю сдвинуть.
- С краю болотина, - тут же возражал густым басом Дарен. - Нечего туда двигать. Там прутовье густое.
- Так, может, в другую сторону? - спрашивал кто-то из сторожевиков. - Ближе к дальнему ряду.
Гудели, спорили, иной раз вскакивали, подходили к начертанному и до хрипоты лаялись, что-то доказывая или опровергая. Клесх слушал всех, всем давал высказаться.
- А дуру? Дуру ты куда собрался сажать? Туда что ли? - махал руками на упершегося Дарена злой Лашта. - Тебе круг обережный на версту чертить?
И хлопал себя по бедру, а Дарен басил:
- Сколько надо, столько и начертишь!
- Да он-то начертит, - тут же встревала Бьерга. - А силищи где столько взять, чтобы удержать, а? Мы тебя ратиться не учим? Вот и ты не лезь. Слушай, чего говорят-то. Не впусте болтают.
Клесх смотрел на них - разгоряченных, отстаивающих каждый своё, - на неровный рисунок на стене, на стёртые и вновь начертанные линии, слушал споры и молчал.
