Пленники Раздора. Книга третья полностью

Потому-то обережница до сих пор гадала, чем мог приглянуться девке незрячий да к тому же хромой мужик? Были при обозе молодые справные парни, с лица пригожие. Ан нет, поглядывала Белава именно на Люта. Сперва, видать, ей сделалось его жалко, а следом за жалостью проснулось в сердце, которое волновала и будоражила весна, что-то иное. Лесана не раз замечала, как, разнося за вечерей похлёбку, девушка, словно невзначай задевала сидящего мужчину то рукавом, то подолом рубахи. А он однажды - обережница видела - принес дурёхе первоцвет. Крохотный жёлтый цветочек на широкой жёсткой ладони.

Глупая зарделась.

Лют не ухаживал, не заигрывал. Как-то само собой протянул этот цветок. У Лесаны сердце ёкнуло.

Уже ввечеру, когда укладывались спать, она сказала оборотню:

- Ты к дочке Стогневовой не подходи. Не надо.

- Не буду, - сказал волколак.

Он теперь не спорил со спутницей, и это было столь непривычно, что Лесана почувствовала какой-то подвох и, на всякий случай, решила пояснить:

- Она не знает, кто ты. Зачем смущаешь девочку? Ты ведь ей нравишься.

- Нравлюсь, - кивнул он. - Что в этом плохого?

- То, что она думает, будто тоже тебе нравится.

Он пожал плечами, а собеседница закончила:

- Но я-то знаю: для тебя она всего лишь вкусно пахнет.

- Очень вкусно, - сказал с нажимом оборотень и добавил: - Это важно.

Обережница на это только повторила:

- Не смущай ее.

- Не буду.

Вот на этом их разговор и завершился. Лют к Белаве больше не подходил и первоцветов не носил. Лесане от этого, вопреки всякому здравому смыслу, стало грустно. Будь Лют человеком, судьба обоих могла бы сложиться иначе.

- На лучше, - протянула Лесана волколаку свой гребешок. - А то ходишь, как леший.

Волосы у него были русого цвета, длинные и жёсткие, как проволока - такие чесать, не перечесать... Но Лют лишь разбирал их после бани пятерней да стягивал кожаным ремешком. И на предложение обережницы взять гребешок, вполне ожидаемо пожал плечами, мол, ну его. Она отстала.

И теперь, сидя рядом в телеге, девушка, словно в сито просеивала воспоминания последних дней, надеясь, что отыщет в памяти хоть одно, за которое сможет зацепиться, чтобы принять решение - говорить или нет ему про сестру?

Но воспоминания, как назло, были и ни хорошими, и ни плохими.

- Лют, - окликнула, наконец, Лесана оборотня, не в силах более выносить внутренней маеты.

Телега катилась и катилась по лесной дороге, подпрыгивая на ухабах.

- Давеча меня в лесу окликнули, - сказала обережница.

Волколак отнял руку от лица и повернулся к собеседнице.

- Кто?

- Мужик молодой. Роста одного со мной, темноволосый, не шибко дюжий...

- Ухо одно рваное? - быстро спросил Лют.

Девушка задумалась, припоминая, что, вроде как, и правда одно ухо незнакомца оттопыривалось из-за безобразного белого шрама.

- Да, - сказала она. - Просил передать, что сестра твоя натворила бед и ушла из Стаи.

Лют рывком сел.

- И ты молчала? - спросил он с такой горечью, что Лесане стало стыдно, будто она и вправду должна была сразу всё ему рассказать, как сердечному другу.

- Я... - пробормотала она. - Просто...

- Просто, когда надо делать - ты думаешь. А когда думать - делаешь, - оборвал её волколак и лёг обратно на примявшуюся солому. - Слава Хранителям, у Мары не так. Если ушла, значит, причина была.

Лесана замолчала, уязвленная его словами. Когда-то и Клесх ей говорил, мол, делаешь не думая, думаешь, не делая... Но то наставник. И совсем другое дело... этот...

Обережнице даже захотелось увидеть когда-нибудь его диковинную Мару, которая, судя по словам брата, была прямо-таки венцом творения.

- Тебе повезло с сестрой, - сказала девушка.

Оборотень усмехнулся и потёр глаза сквозь надоевшую уже повязку.

- Да, повезло. Он - умная, сильная и не робкого десятка. Словом, не чета иным другим.

А его собеседница подумала, что уж о ней-то никто и никогда подобного не скажет. Её лишь без устали все укоряли: то родители, то креффы, то Тамир. Один Фебр видел в ней не девку-парня, не выученицу, не обережницу, а любимую. Единственную. Она читала это в его глазах.

Все прочие замечали только то, чем Лесана и сама не гордилась, чего стыдилась без памяти.

- Из-за чего Мара могла уйти? И какой беды наделать? - спросила девушка, заставляя себя проглотить горечь досады и поскорее о ней забыть.

- Почём я знаю? - удивился Лют. - Мне известно столько, сколько и тебе. Да и то... с опозданием. Между нами говоря, Серый - тот ещё вожак. От такого сбежать не зазорно. Другое дело, что из пустой обиды от подобных ему не уходят. Жизнь дорога. Видимо, что-то случилось. Знать бы, что.

- Ты так спокоен. А говорил, будто для волка семья и стая - самое важное.

Оборотень на миг посерьезнел и ответил:

- Терзаться попусту - что за хвост себя ловить. Из сил выбьешься, а всё впустую. Мара Осенённая. И Дар, как говорят, в ней не горит - полыхает. Раз ушла, значит, знала: будут силы дойти, куда собралась. Глупости она не совершит. Глупости делают те, в ком кровь быстро закипает. А Мара умеет себя в узде держать. Терпеть. Выжидать.

Голос Люта перекрывало мерное поскрипывание тележных колес.