Алтай включает фонарик ярче, мы читаем матерные слова, которыми разрисован вагончик. Уличные художники не стали себя сдерживать. Он заглядывает в окно, просвечивает, что там внутри.
- Я могла бы его перекрасить завтра. Чтобы не смущать туристов.
- Это чужая собственность.
- Ну да, верно.
- Если хочешь, иди спать. Я закончу сам.
И мне бы пойти спать, честное слово, причем одновременно со святошей, но после всего того, что я узнала о папе, я чувствую себя слишком беспомощной и жалкой.
Да, пойти спать, - было бы лучшим решением, но вместо этого я помогаю Алтаю организовать поджог таким образом, чтобы можно было оштрафовать хозяина.
Вагончик быстро и бодро загорается. Пахнет краской, металлом и бензином.
Мы присаживаемся на безопасном расстоянии прямо на землю и наблюдаем за костром. Я поднимаю глаза вверх, на магическую россыпь звезд Млечного пути. Наверное, городские жители, родившиеся в мегаполисе и не выезжающие за его пределы, и не представляют как прекрасен космос.
Очень тихо. Спокойно. Немного даже одиноко, но мне нравится. Я ощущаю себя смелой. Немного, правда, потряхивает от адреналина и осознания того, что я совершила преступление. Кожа горит. В душе все сжимается. И все-таки...
Алтай сидит рядом и молчит, неотрывно смотрит на огонь, и у меня получается его рассмотреть. Если бы не шрамы, наверное... когда-то... его можно было бы назвать симпатичным. Правильный профиль, ровный нос, подбородок. Но уши... Боже. Языки пламени играют тенями на его лице, придавая тому дьявольское выражение.
- Мы подожгли вагончик, - шепчу я.
Алтай усмехается уголком разорванной губы и меня передергивает. Достает четки, перебирает их громко.
- Мы подожгли чужой вагончик! - повторяю я вполголоса.
- Тебе надо было идти спать одновременно с Иссой.
- Грязные дела в вашей банде именно на тебе?
- Хм. Зачем марать все руки, если можно ограничиться парой?
- А можно личный вопрос?
- Если только не про кровь девственниц. - Он облокачивается на руки.
- Нет, - прыскаю. - Почему именно отельный бизнес?
Пожимает плечами.
- А почему нет?
- Но все же? Мой папа... тот самый дядька, который танцевал с полуголыми проститутками, говорил, что ты закончишь в тюрьме.
Алтай мешкает пару секунд, будто обдумывая ответ.
- Я... всегда много работал физически. Занимался спортом, бил людей на ринге. После армии хотел открыть свою школу кикбоксинга, но для этого нужны были деньги.
Вагончик весело горит, клубы черного дыма поднимаются в высь.
- Ты работал у папы, да? Я только не знаю кем.
- Вышибалой, - морщится. - Плохая работа. В какой-то момент я понял, что больше не хочу калечить людей за деньги. Даже если это спорт. Внутри возникло отвращение. В этот день я придумал, что хочу заниматься отельным бизнесом. Смотреть на счастливых туристов. Получать положительные отзывы. Просто вот так, - он щелкнул пальцами. - Пришло решение.
- Но чтобы построить такой отель... прекрасный, кстати, отель, Алтай.
- Спасибо, Рада.
Я сглатываю.
- Но для этого нужно много денег.
Он смотрит на огонь.
- Я могу отчитаться за каждый заработанный миллион, кроме первого, - говорит он.
- Джон Дэвисон Рокфеллер, - называю имя человека, которому принадлежит цитата, и Алтай криво усмехается. От этих его улыбочек становится не по себе.
Я знаю, что Исса разрядил бы обстановку. Я бы хотела, чтобы он остался.
- Если ты видишь богатого человека, а я сейчас могу считать себя богатым, то должна понимать: либо он, либо его родитель где-то переступил закон. Ни страна, ни век, ни сфера деятельности не имеют значения.
- А если этот бандит, кому принадлежит вагончик, приедет на разборки?
- Вообще-то я на это надеюсь, - запросто вкидывает он.
- Ты вообще ничего не боишься?
Мы оба смотрим на огонь.
- Не боюсь, милая.
- Ты таким родился? Или стал?
- Слишком много вопросов для девушки, с которой я не сплю.
Сердце стремительно сжимается. Вдох-выдох. Я продолжаю мысль:
- Я хочу также, но у меня не получается. Я боюсь. Ужасно боюсь за свою жизнь, за то, что мне причинят боль, за то, что не получится осуществить свои мечты. Я... после той ночи, помнишь, шесть лет назад? Боялась всего на свете. Мужчин, женщин, незнакомцев. Я была очень благоразумной. А ты помнишь? Ты же помнишь ту ночь?
Он поворачивается ко мне, а я — резко к огню. Чувствую, как разглядывает мой профиль, плечи, фигуру. Я буквально чувствую, как его взгляд жжет кожу на груди и ягодицах. А может, я себе все придумываю? Почему с Иссой и Гришей так просто, а с ним наедине - ад?
Алтай достает из сумки бутылку вина, откупоривает, делает глоток. Протягивает.
Мы здесь вдвоем у гигантского костра. Кира лежит поблизости, но она не считается. Я принимаю бутылку и отпиваю. Белое сухое, холодное.
Алтай придвигается ближе. Берет мою руку, переплетает наши пальцы. Я делаю еще один глоток и зажмуриваюсь. Его ладонь теплая. Большая, мозолистая.
Меня охватывает мучительный трепет, и я задерживаю дыхание.
Лицо печет, я улыбаюсь и переворачиваюсь на другой бок. Южное солнце родом из детства, его утренние горячие поцелуи ни с чем не перепутать.
