«Пап, привет! Это Рада, твоя старшая дочь. Помнишь такую?» Я снова смотрю на экран телефона, перечитывая только что отправленное сообщение. «Пап, я с самого утра жду от тебя ответа. Пап, я как на иголках».
Запахи на кухне словно соревнуются друг с другом — свежий хлеб, мелисса, щавель. А еще Надя сварила борщ, аромат которого, кажется, способен унести прямиком в детство. После настоек Иссы голова действительно не болит, но я все равно ощущаю слабость и головокружение. С самого утра ничего не ем, и сейчас с вожделением слежу за движениями подруги.
Мы сидим за общим столом. Слева Надя, светлый ангел, разливающий щедрость по тарелкам, справа — Анатолий, человек с хмурым лицом и кротостью в глазах. Я скинулась на продукты, поэтому имею право пообедать со всеми.
— Рада, чеснок, сало, бери, не стесняйся, — Анатолий толкает ко мне тарелочку с нарезанным ломтиками салом. Глаза его чуть прищурены, в голосе — теплая, почти родственная насмешка. — Или ты такое не ешь?
Боже, эти люди ко мне относятся лучше родных.
- Почему это не ем? - беру чеснок и натираю им кусочек черного хлеба. - Очень даже ем. Ты думаешь, я где вообще росла?
- А где ты, кстати, росла? Так вкусно, Надюш, но для аппетита не помешает пятьдесят грамм.
- Ох, Светлана унюхает, - цокает языком Надя.
Он направляется к шкафчику, достает стопку, споласкивает. Я тем временем называю станицу.
- О, ты тоже с юга? - поражается Надя.
- Моя бабушка была настоящей кубанской казачкой, - внезапно для самой себя начинаю делиться, пока он методично занимается своим «черным делом». - В столице я только училась.
Анатолий подкрадывается к холодильнику и, воровато оглядевшись, достает бутылку чачи. Его движения такие деловито-незаконные, что мы с Надей начинаем хихикать.
- От шо творит! — качает она головой, придавая голосу местные интонации.
- Вы подивиться на нашого Анатолия! - подхватываю я. Встаю с места, упираю руки в бока, изображая строгую бабушку, мой голос звучит громко и укоризненно: — Що вин творить! Ой, Свитлана отругает!
Анатолий комично вжимает голову в плечи и на полусогнутых тащит бутылку обратно. Рассмеявшись, я восклицаю в тон:
- Як он по-пиз-довав! Э-э-э! Як попиздовав!
- Поскакав, як той цапок!
Мы с Надей даем друг другу пять и заливисто смеемся. Анатолий, не сдерживая довольной улыбки, тоже усаживается на место. На кухне на миг устанавливается то самое состояние, когда жизнь кажется простой и невероятно хорошей. Которого я не помню уже года три, сколько и живу одна. Добавляю, вздохнув:
- Моя бабуля могла, конечно, и по-русски болтать, но ругаться предпочитала исключительно по-кубански.
Папе бы она сейчас тоже навешала от души, без всякой жалости.
Как-то раз бабуля приехала меня навестить, Нине тогда едва исполнилось годика три, а мне, соответственно было почти пять. Лизавета никак не могла уложить Нину на дневной сон, и я ей мешала. Когда бабушка вошла в дом, она застала следующую картину: Лизавета в истерике отбирает у меня кусок хлеба и кричит, что я даже крошки еды в этом доме не заслуживаю. А я стою, синяя от страха, весь мир сжался до ее голоса.
Я была не идеальным ребенком. Лизавета любит напомнить об этом на семейных праздниках, рассказывая, как ужасно я отреагировала на появление в доме нового младенца. Ревнивая, эгоистичная девочка, требующая внимания. Но бабушка видела все иначе. Она всегда старалась смягчить углы, забирая меня к себе при первой возможности, будь то выходные или каникулы. Но ту ситуацию спустить на тормозах она не захотела.
Моя бедная бабушка, годы детства которой пришлись на послевоенное время, прекрасно знала, что такое голод. Страшный, режущий желудок голод, опустошающий до боли в костях. Она видела, как от него тают и умирают, и этот страх остался с ней на всю жизнь.
Мысль о том, что ее пятилетней внучке могли отказать в еде или попрекнуть ею, ослепила. Со всей кипящей яростью она влепила Лизавете пощечину и заорала: «Ах ты прощуха поганая! Хлеба ребенку пожалела?!»
Они с Лизаветой устроил скандал такой силы, что сгладить его было невозможно. Бабушка потом часто рассказывала, что в детстве я была худой, нервной, слабой. Что Лизавета чуть ли не отдельно мне готовила. Лизавета же утверждает, что в той ситуации я взяла без спроса печенье, которое должно было быть поделено между всеми после обеда.
Я, честно, мало что помню. Детская психика практически полностью стерла то травмирующее воспоминание, но думаю, намного правдивее выглядит версия номер два. При этом и не могу полностью отрицать слова бабули. Она была прямая, где-то наивная, простая женщина, в жизни которой произошло столько драмы, что, поверьте, она не устраивала бы новую на ровном месте. Бабуля похоронила двоих детей и в сорок шесть родила маму. Ей было сложно и она уж точно не планировала на старости лет растить меня. Если она меня забрала, значит, на то были причины.
***
- Тебя вписывать, кстати, в график готовки? - сквозь смех уточняет Надя. - Я понимаю, что тебе нужно было время освоиться и все такое, но вообще-то горничные в отеле всегда готовили по очереди.
