Все плохо. Я запихиваю в рот тарталетку, стараясь протрезветь.
Заминка длилась секунду, но не заметить ее было невозможно. Игра полутонов, взглядов, незначительных жестов.
У папы был бизнес в Анапе, он часто брал меня на разные встречи. Я сидела тихо как мышь. Во-первых, умирала от счастья, что провожу время с отцом, во-вторых, старалась вести себя настолько идеально, чтобы он взял меня с собой снова. Я никогда не была голодна, не испытывала жажду. Лишь однажды расплакалась, когда сильно захотела в туалет, но не решилась сказать. Я никогда не жаловалась, что скучно. Да и не было скучно, я вникала в происходящее и училась.
Алтая я впервые увидела в десять лет, он только вернулся из армии и сам пришел к отцу в поисках работы. Папа вышел из машины и долго говорил с ним, активно жестикулируя. Алтай пялился исподлобья, кивал. Я сидела на заднем сиденье и ошарашенно разглядывала его шрамы. Потом папа сел за руль, покачал головой и высказался: «Чудовище». Когда спустя три года мы встретились снова, именно это слово первым всплыло в памяти. Нервно стискиваю пальцы..
Папа здоровается со вторым мужчиной, отводит глаза.
Как-то так получается, что они остаются вчетвером, остальные незаметно отступают. Бедный повар отчаянно жарит стейки, будто ничего не видит и не слышит.
— Кто это? — уточняю я у тетушек, делая вид, что ничего не понимаю.
Они пожимают плечами.
Елизавета подходит к столу и, изображая официантку, громко собирает грязные тарелки.
— Лиза, что это значит? — спрашивает одна из подруг мачехи. —
— Ненадолго, — быстро качает та головой. — Видимо, какое-то недоразумение случилось. Влад у Алтая цех снимает, они там кирпичи льют... Это ни для кого не секрет.
— Исса делает Владу документацию?
— Не думаю.
Подруга Елизаветы скрещивает руки на груди.
Набор слов из диалога не вносит ясности, кроме той, что мужчину рядом с Алтаем называют Иссой. Интересное имя, рождающее определенный ассоциативный ряд.
Исса тем временем берет тарелку у мангала, кладет на нее кусок мяса и идет к нам.
— Добрый вечер, очаровательные дамы, — улыбается он так мягко, что хочется доверить ему ключ от сейфа. — Говорят, здесь можно отыскать овощи. Насколько это достоверная информация?
Женщины смеются и, как будто попав под обаяние гостя, начинают рекламировать салаты и закуски. Алтай продолжает беседовать с отцом, а я, как та свеча, продолжаю плавиться от беспокойства. Мне хочется, чтобы эти мужчины поскорее ушли.
— Как дела в вашей юридической конторе? — спрашивает у Иссы подруга Елизаветы.
— Не бедствуем, благодарю. Льву Александровичу привет передавайте, буду рад снова увидеть его в суде.
Он произносит это все с той же милой улыбкой, но я уже догадалась, что в суде они со Львом Александровичем будут стоять по разные стороны баррикад. Отсюда и негатив, который ножом резать можно.
Исса кладет в рот кусочек огурца и хрустит им.
— Елизавета Дмитриевна, это ваши малосольные огурцы? Восхитительно, просто безупречный вкус.
Мачеха натянуто улыбается:
— Спасибо, угощайтесь.
— Как же так получается? Вы денег за работу не берете, но при этом не бедствуете, — тянет жена Льва Александровича.
Исса совершенно серьезно целует крест на четках:
— С Божьей помощью.
Я округляю глаза и отворачиваюсь. Еще через минуту Алтай и Исса уходят, и столы взрываются обсуждениями. Эти двое присутствовали всего минут пять, а затмили мое появление напрочь.
Когда за последним гостем закрывается дверь, Елизавета и папа ругаются в пух и прах. Они так кричат друг на друга, что, засыпая на втором этаже, я слышу отдельные слова.
Утыкаюсь лицом в подушку. Никогда не думала, что папа способен говорить с женщиной в таком тоне.
Поэтому, когда он заходит ко мне, я не спешу делиться своими проблемами. Включаю ночник и присаживаюсь в кровати.
В тусклом свете мой бравый отец кажется измотанным. У меня даже мелькает подозрение, не болен ли он? Всегда уверенный в себе, находчивый, обеспечивающий всех вокруг.
— Замучили они тебя все? — спрашиваю вполголоса.
Папа улыбается и опускается на край матраса. Треплет меня по голове, ровно так же, как дядя Вардан ранее.
— Моя звездочка. Как хорошо, что ты у меня есть.
— Пап, ну ты чего? Куда ж я денусь, нахлебница?
Он смеется.
— Все бы такими нахлебницами были. — Потом глубоко вздыхает: — Твоя мать всегда меня понимала. И ты такой же выросла.
Никто в мире не представляет, насколько это приятно. Меня будто помещают в натопленную баню, и я на миг задыхаюсь, схватив ртом горячего воздуха. Я так сейчас счастлива, что не нахожу в себе ресурса сгладить папины слова и напомнить, что Нина и Пава — чудесные девочки.
Про свою мамочку я знаю много. Она умерла, когда мне был год, но осталась куча ее фотографий. А еще куча фотографий со мной крошечной, которые сделала мама. В них столько любви, что ее до сих пор хватает.
— Пап, все образуется, вот увидишь, — начинаю поддерживать.
— Полагаю, надо ввести тебя в курс дела, — говорит отец деловито.
— Хорошо. Что случилось?
