— Накшидиль, тебе пора сделать выбор, — продолжила Айша. — Этот день настанет. Махмуда устранят вместе с Селимом, если он не станет союзником следующего султана. Мустафа желает видеть его на своей стороне.
Эти слова звучали жестоко, но Накшидиль была вынуждена смотреть правде в глаза: хотя она любила Селима, он занялся другими и выбросил ее, словно вчерашнюю еду. А как же быть с Махмудом? Если Селима и в самом деле свергнут с престола, а Мустафа придет к власти, то он ведь может приказать убить своего брата. Бесспорно, Мустафа станет еще популярнее, если Махмуд будет на его стороне. Если Накшидиль сейчас заявит о своей верности Мустафе, то в будущем ее сын может обрести большую власть. Но это означало выступить против Селима.
Айша замолчала. Я мог бы рассечь воздух мечом, в нем витало столь высокое напряжение. Наконец Накшидиль поставила чашку с мятным чаем и сказала:
— Я сегодня так много узнала.
После этих слов Накшидиль встала и, не целуя каймы платья этой женщины, повернулась и ушла. Я последовал за ней, все еще храня при себе платок, который она собиралась подарить Айше. Как только мы отошли на безопасное расстояние, она обратилась ко мне:
— Я не сомневаюсь, что Билал-аге захочется узнать об этом разговоре. Как ты думаешь, Тюльпан?
Я улыбнулся и ничего не ответил, а лишь крутил на пальце рубиновое кольцо, которое она мне недавно подарила. Но я знал, что главный чернокожий евнух проявит к этому не только мимолетный интерес.
В ту неделю, когда должен был состояться обряд обрезания, весь гарем гудел, словно улей: двум принцам предстояло пройти это в одно и то же время — девятилетнему Махмуду и четырнадцатилетнему Мустафе. В империи также должны были сделать обрезание тысячам мальчиков. Какие готовились празднества! Пир для тысячи гостей во дворце, цветы, словно ковры, покрывали город, золотые монеты раздавали, словно конфеты, устраивались концерты, маршировали оркестры, везде шли представления: в Топкапе ничего подобного не видели с тех пор, как почти пятьдесят лет назад Ахмед III устроил обряд обрезания своим четверым сыновьям.
На городской площади Ат-Мейдани установили трон; площадь находилась между Голубой мечетью и Айя-Софией, здесь римляне когда-то устраивали соревнования на колесницах. Гости прибывали со всего мира и два дня подряд утром приходили отдавать дань уважения султану. В жестком кафтане с длинными рукавами, достигавшими пола, Селим восседал на церемониальном троне, его мать сидела рядом с сестрами Селима Бейхан и Хадисе, а опекунши принцев Накшидиль и Айша наблюдали за происходящим из ближайшего павильона.
У бедной Миришах забот хватало, ведь нельзя было допустить, чтобы обе женщины выцарапали друг другу глаза. Айша делала все, чтобы Махмуд не прошел обряд обрезания в то же время, что и ее сын Мустафа: она ради этого послала валиде-султана подарки, вызвалась пожертвовать деньги на строительство фонтана и пыталась подкупить главного чернокожего евнуха своими драгоценностями. Накшидиль пыталась соблюсти приличия и даже предложила отложить обрезание Махмуда.
Но Селим был преисполнен решимости устроить это внушительное празднество и пожелал, чтобы оба мальчика прошли процедуру в один и тот же день. Теперь обе женщины были вынуждены сидеть вместе и демонстрировать вежливость, пока жены чиновников одна за другой подходили засвидетельствовать свое почтение, а провинциальные губернаторы, иностранные послы, священнослужители и везиры бросались на землю, целовали кайму одежды султана или рукав, делали почтительные поклоны падишаху, сидевшему на позолоченном троне.
На третий день празднеств женщины дворца, облачившись в тонкие ткани и блестящие украшения, собрались в приемной Миришах. Скрестив ноги, они сидели на полу у ног валиде-султана, курили усыпанные бриллиантами трубки, а рабыни подавали им на подносах покрытые кунжутом сладости и чашки с пенистым кофе. Валиде настояла на том, чтобы Накшидиль и Айша сидели рядом посреди комнаты, но Айше удалось придвинуться к Бейхан так, что та оказалась слева от нее; она явно надеялась, что льстивыми речами сумеет завоевать дружбу принцессы.
В комнату, обставленную в стиле рококо, вошла главная управительница и объявила:
— Вашему вниманию предлагаются роскошные подарки, которые мы получили в честь обряда обрезания. — За ней следовали рабы с подносами, на которых громоздились такие горы подарков, что мы едва могли разглядеть лица носильщиков. Мы с приятной дрожью наблюдали, как те осторожно развернули замечательную сине-белую фарфоровую вазу из Китая, блестящие хрустальные кубки из Австрии, бесконечные ярды тончайшего хлопка из Египта, мягкого Дамаска[68] из Сирии и рубины из Индии величиной с грецкий орех.
— Конечно, они принадлежат мне, — шепотом сказала Айша Накшидиль, когда кроваво-красные камни засверкали в лучах света.
Накшидиль с тревогой взглянула на нее.
— Они принадлежат нам обеим, — возразила она. — Ведь обрезают наших мальчиков.