По-прежнему кругом царила тишина, исчез звенящий смех, иногда нарушавший ее. Каждый день своей чередой шли трапезы и молитвы, после чего следовали переодевания. Менялись времена года, напоминая о том, что у погоды есть свое расписание: платаны[69] покрывались зеленой листвой, затем вдруг сбрасывали с себя все; тюльпаны, гиацинты, гвоздики и розы резвились в озаренных солнцем садах, затем исчезали в холодной жесткой земле. С Босфора дули теплые ветры, затем их прогнали ледяные. И пока весна переходила в лето, а осень уступала свое место зиме, наложницы ждали приглашения султана и, лениво развалившись, до помутнения сознания курили сдобренный гашишем табак или жевали таблетки опиума, однако Накшидиль получала маленькие радости, читая книгу, завершая вышивание или играя короткие сонаты. Или сплетничая со мной.
— Что слышно в гареме? — спросила она меня, когда я однажды днем зашел к ней. Я не видел ее уже некоторое время, и ей хотелось узнать последние новости.
— Я рад, что вы задали этот вопрос, — ответил я.
— Да?
— Вчера вечером главный чернокожий евнух сообщил мне, что Селим вызвал его и заявил, что устал от Айши.
— Ах, Тюльпан, — сказала она, — это самая хорошая новость. Почему ты не начал с нее?
— Я только что сел, — ответил я.
— Почему султан недоволен ею? Билал-ага сказал об этом?
— Подозреваю, что он на этот счет получил сообщение от Миришах. Даже при том, что ее нет во дворце, она знает, что здесь происходит. Знаете, у валиде-султана в Топкапе есть свои осведомители.
— Как ты думаешь, что ей стало известно?
— Ходят слухи, будто янычары замышляют бунт. Улемы заодно с ними; имамы, муэдзины подстрекают армию к восстанию, называя Селима предателем за то, что тот поддерживает союзнические отношения с неверными. Всякий раз, когда вводится какое-то новшество, вроде школы военных инженеров, где преподают европейцы, или печатного станка, установленного французами в Пере, они осуждают это и называют делом рук неверных, в которых вселился дьявол. Полагают, что Айша находится в рядах подстрекателей. Вы знаете, что она близка с Мухаммедом Ракимом. Так вот, они оба завоевывают все больше сторонников среди улемов — те готовы поддержать Айшу и ее сына.
— Это опасно. Ее могут зашить в мешок и утопить за более мелкие прегрешения.
— Вы правы. Но ведь Селим так добр. Он велел отправить ее в Старый дворец.
— Может, нам устроить ей проводы, — сказала Накшидиль и рассмеялась.
— И угостить ее отравленными сладостями, — добавил я.
Но для этого уже не осталось времени. Следующим утром мы увидели, как Айша вместе с Нарциссом забираются в повозку, запряженную волами, и уезжают в Старый дворец.
Трем кирам разрешили прийти во дворец и продавать свои товары. Двоих из них, гречанку, торговавшую драгоценностями, и армянку, продававшую меха, годы ожесточили. Но самой интересной оказалась третья женщина. Еврейка Эстер Камона была молода, можно сказать еще совсем девочка. Видно, она знала, что происходит далеко за пределами Стамбула.
Когда одним летним утром я зашел к ней в комнату, находящуюся рядом с помещениями евнухов, которая была выделена для встреч с кирами, она, поблескивая глазами, указала на бархатную бочу.
— У меня есть кое-что для тебя, — подразнила она. — Открыть?
— Пожалуйста, — ответил я, желая поскорее увидеть, что она принесла.
Она кивнула своей рабыне, и та немедленно сняла покрывало.
Эстер достала тонкие ткани, которые рассыпались, словно блестящие гвоздики, бирюза и мандарины. Такой красоты я даже не представлял. Анемон, евнух из дворца, проводивший этих женщин сюда, подошел ближе, его глаза засверкали, когда он зажал тонкий шелк меж украшенными драгоценностями пальцами. Он прикладывал ткань к груди, бедрам, будто она предназначалась для пошива его одежды.
— Думаю, это понравится ей, — сказал я и взял ткань.
— Не вынимай ее из бочи, — просила Эстер, и я догадался, что внутри мягкого свертка лежит еще кое-что.
Я поспешил к Накшидиль. Увидев ткань, она выпалила:
— Эта женщина просто гений. Откуда она раздобыла столь изящные ткани, о каких я даже не мечтала? Какие прекрасные платья получатся из них.
Пока она разворачивала шелка, из складок выпало письмо. Накшидиль сломала печать на конверте, и мы вместе прочитали его.