Я наклонился и развернул кашемировое покрывало. Девочка лежала неподвижно, ее крохотное тельце окаменело, дыхание остановилось. Она не прожила и ночи. У меня голова шла кругом от расстройства. На мгновение я всем сердцем посочувствовал рабыне, ведь она дала жизнь этому существу. А теперь, двадцать четыре часа спустя, ребенок умер. Однако должен признаться, что я почувствовал облегчение. Боги совершили свое дело.
— Моя малышка, моя малышка, — жалобно причитала Хуррем, качая на руках неподвижного ребенка. — Как же это могло случиться?
— Так часто бывает. Жизнь хрупка, — сказал я и пожал плечами. — Только сильные выживают. — Я поднял Хуррем с пола и встряхнул ее. — Не вздумай и слова промолвить об этом ребенке, — предупредил я. — Ты готова поклясться?
Она какое-то время стояла в нерешительности, затем кивнула.
— Клянусь, — прошептала она едва слышно. — Я клянусь. — Но ее слова звучали неубедительно.
Я подхватил мертвого ребенка на руки, снова завернул его в кашемировую бочу и отнес садовникам. Они также исполняли и обязанности дворцовых палачей, и им не придется ломать голову над тем, что делать с этим ребенком.
Позднее, вернувшись, я обнаружил, что Накшидиль сидит одна в своей комнате.
— Я слышала плач Хуррем, — сказала Накшидиль, — но подумала, что она горюет, потому что мы отдаем ее ребенка. Мне и в голову не пришло…
— Так будет лучше, — ответил я. — Где она сейчас?
— В другой комнате, — сказала она, указывая на небольшое пространство, где спала девушка. — Я понимаю, что Хуррем заслуживает наказания, но, может быть, она извлечет из этого хороший урок.
— На это уже не осталось времени, — ответил я, повернулся и ушел, зная, что скоро сюда явятся садовники.
Как молитвенный коврик со временем выцветает, Хуррем и малыш выветрились из памяти, и Накшидиль снова приспособилась к однообразному распорядку гарема: вставая на рассвете, она молилась, завтракала и одевалась; иногда она читала маленькие томики, которые припрятала в боче, находившейся в шкафу, а после обеда вышивала; она больше не играла на скрипке, но с полудня до сумерек болтала со мной или Бесме, единственной оставшейся у нее рабыней. Время от времени Бесме предлагала погадать ей по руке или разложить карты, но Накшидиль отказывалась, твердя, что самое лучшее ей уже нагадали на Мартинике.
— Меня коснулась царская милость, как и предсказала гадалка, — говорила она, — и сейчас я знаю, как это трудно вынести.
Видно, новый век оказался для нас удачным. Прошел еще год, и дела наконец-то стали улучшаться. Снова объединившись с Англией, Оттоманская империя выдворила французов из Александрии. На востоке Бонапарт потерпел поражение, и в марте 1802 года Турция подписала в Амьене[78] соглашение о заключении мира с Францией и восстановлении нашей власти в Египте.
Вскоре после этого французский консул, выпущенный из тюрьмы, вернулся в посольство. Французским торговцам разрешили активно вести торговлю, а Накшидиль перестала считаться врагом. Нет, ее сразу не пригласили в постель к султану, подобного удостаивались другие, если у султана появлялось свободное время. Но она хотя бы смогла наслаждаться книгами, музыкой и обществом других женщин.
Меня заставляли выполнять не только привычные обязанности, но и выступать в качестве переводчика, когда дипломаты прибывали с визитами. Каждую неделю кто-нибудь из них наносил визит во дворец. Однажды, идя на заседание Дивана, главный чернокожий евнух Билал-ага заметил, что никто никогда не утверждал, будто управлять империей легко. Как он объяснил, султану приходилось лавировать между Францией, Британией, Австрией и Россией, причем каждая из этих стран жаждала отхватить кусок Оттоманской империи. Недавно русскому царю удалось получить влияние над Молдавией, и только с помощью Алемдара, одного из лучших военачальников, нам удалось не дать им захватить нашу территорию.
— Словно фокуснику, жонглирующему шариками, Селиму приходится настраивать одну державу против другой, — говорил Билал-ага. — Всякий раз, когда одна из этих стран пытается выбить султана из седла, ему приходится обращаться к помощи ее врагов, чтобы смягчить удар.
И когда 18 мая 1804 года Бонапарт стал императором Франции, Селим посчитал, что лучше заручиться поддержкой Британии и России, и отказался признать того новым правителем. Это оказалось ошибкой. Год спустя французская армия разгромила русских у Аустерлица, и султан наглядно убедился, что прогадал. Бонапарт снова начал военные действия, и на этот раз султан признал, что лучше быть на его стороне, и в феврале 1806 года заявил о том, что признает его императором.
Вскоре после восстановления нашего союза с Францией от Розы пришло письмо.