— Пойдем, дорогая. Ты спрячешься в воде и оттуда будет торчать только твоя голова.
Чистейшая, прозрачная вода. Где там укрыться? Более менее спокойно выглядели зоны, где гладь пузырилась из-за того, что там били источники. Герцог не стал тащить меня за собой, а в который раз за сегодняшний день поднял на руки, и мы спустились по широким ступеням, уходящим ниже. Когда Азазель сошел с них, то оказался в воде по пояс.
— Не рискну просить растирать меня мочалкой, а то скончаешься от разрыва сердца, — хмыкнул он. — Голову-то помыть сможешь?
Я была бы рада помочь ему в этом, но не представляла, как это сделать. Я должна находиться уровнем выше. А он не спешил мне подсказывать.
Моющее средство в маленьких прозрачных флакончиках стояло рядом с краном, который нагибался над бортиком и свешивался вниз. Азазель показал, как регулировать температуру при помощи колесика сбоку. Ничего сложного, похоже на конструкцию душа… Сложнее было все остальное. Откровеннее, чем это, я в своей жизни не делала. Азазель усадил меня на свои ладони и приподнял, а я взбивала пену на его шевелюре, мечтая только об одном, — чтобы он не коснулся лицом моей груди. Волосы на ощупь у него жесткие, но приятные, как конская грива. Я массировала кожу головы, понимая, что он ждал от меня как минимум этого. Легких расслабляющих прикосновений.
Сама не заметила, как увлеклась, и, заканчивая смывать мыло, все-таки прижалась к нему грудью. Лучше бы я не смотрела в этот момент ему в глаза, потому что Азазель зарычал (разве пресветлые так умеют?) и, забыв обо всем, припечатал меня к бортику. Вода продолжала поливать нас сверху, и он, пользуясь моим замешательством, завладел губами.
Прощайте, заслоны, которые создавала между нами его митра. От них ничего не осталось. Он целовал напористо, глубоко вводя язык. Такими же движениями он жаждал бы двигаться во мне. Почему-то радовало осознание, что он желал меня так сильно. Позволяла ему проникать глубже, хотя воздуха хватать перестало.
Застонала и немного двинула бедрами ему навстречу. Едва-едва. Но Азазель, безусловно, ждал этого приглашения. Он зарычал еще громче и, пока я цеплялась за его плечи, поставил ногу между бедрами и двумя пальцами дотронулся до меня там. Удерживать его было бесполезно. Он не успокоился, пока не нащупал чувствительную точку и не начал играть с ней. То действовал в такт с языком у меня во рту, то до ужаса замедлялся.
Через минуту я билась и стонала у него в руках, забыв о разнице между нашими расами. Он же умело распалял, в отличие от меня, зная, куда это приведет. Я больше не стеснялась, просила и требовала. Ловила каждое движение и вскоре была вознаграждена. Вспышка удовольствия оказалась настолько яркой, что я забыла единый язык и с трудом могла выговорить его имя.
Повторюсь. Я совсем потеряла стыд. Не заметила, что ему самому успокоения не досталось. Проигнорировала, с какой жадностью он всматривался в меня. Как само собой разумеющееся, довольно повисла на нем: воды сверху вылилось достаточно, и процедуру мытья головы можно считать завершенной.
Тут о себе напомнил его пояс. Замок звякнул еще раз, цепь зазвенела по всей длине. Напряжение на его лице сменилось выражением кота, который дорвался до сметаны.
Принцепс приближался к разлому. Поблизости от него небо всегда чернело, а вместо облаков, без которых Чертоги невозможно представить, то тут, то там вспыхивали молнии. Ну чем ни Ад. Настолько пространственное искажение перекручивало реальность.
Ни один из соплеменников не смог бы в одиночку подойти вплотную к аномалии. Подкрепление не помешало бы и ему — чтобы не один из перевертышей не избежал гибели, быстрой и избавляющей от страданий. Часть из тех, кто пытался встать у него на пути, тут же завершили свое бессмысленное существование. Но другие, поняв, кто перед ними, спешили укрыться.
Крылья служили им, как и раньше, а вся местность буквально испещрена порталами. Преследовать перевертышей Азазель не преследовал. Он торопился.
— Белая смерть, — эхо их возгласов разносилось по округе.
Так перворожденных на заре времен прозвали демоны. И сейчас его, последнего из пяти, так же величали зараженные черной чумой сородичи. Левиафан никогда не отмоется от содеянного.
На его пути замаячила жалкая, однако же крылатая фигура. Совсем мальчишка, не более трех сотен лет от роду. Остальные в отряде явно бросили его умирать, чтобы успеть добраться до портала. И он стоял, держась за трясущийся меч. Перевертыши лишилась способности обращать руки в лезвия. Впрочем, ей могли пользоваться только архонты или архаты.
Кривое облако! У него еще и заражение пока не такое глубокое. Азазель, чтобы там про него ни говорили, не выносил кончать с перевертышами, которые сохраняли белую кожу. Лекари научились купировать заразу на данной стадии — хотя вылечить ее полностью невозможно.