Эти буквы с рваными краями, заплывшими чернилами, растекшееся тату, сказало мне больше, чем сама Амалия, когда кричала мне о том, что Клауд ненавидит ее.
Татуировка больше походила на клеймо, которое ставят скотам, животным, домашним или нет. И это грязное, страшное, уродливое напоминание о том, кем ее считает собственный муж сейчас выжигало мне не только глаза, но и сердце.
Я прикоснулся указательным пальцем к первой букве, будто бы желая стереть ее, и Амалия сразу отпрянула вперед, искоса глянула на меня и сразу все поняла.
В ее глазах сверкнула не злоба, не ненависть, нет. Там был страх. Страх того, что я узнал ее тайну, того, что я понял, что на самом деле она не была идеальной девушкой и женой.
Все возбуждение схлынуло резко и неотвратимо.
В комнате остались только мы — два раненных жизнью человека.
Амалия отстранилась от меня, натянула на себя штаны, которые принадлежали мне, спущенные до половины икры, и прижалась к стене, чтобы быть подальше от меня, чтобы скрыть свой позор, свою тайну и свое унижение.
У меня пересохло горло, поле зрения сужалось, тьма наступала. Прижимая ладонь к голове, я попятился назад, придерживаясь за стену, прежде чем убраться из комнаты и закрыть за собой дверь.
По ту сторону двери я услышал ее тихие рыдания, и вдруг понял, что впервые слышу, как она плачет.
Все это время, пока Ами находилась в плену, она держалась стойко, выносила все тяготы, психологическое давление НЕСВОБОДЫ, и тут…
Эти слезы были не слезами напоказ, чтобы сломить меня. Она оплакивала свою боль, о которой я ничего, черт подери, не знал.
Я снова достал текилу и шкафчика, отхлебнул обжигающее глотку пойло. Мысленно представил перед собой ее тело, которого успел увидеть достаточно. Но в этот раз не испытал никакого возбуждения. С анатомической честностью я рассматривал внутренним взглядом все то, что не увидел сначала. Ее тело покрывало множество маленьких, еле заметных рубцов. Небольших белых царапин, а это значит, что повреждения были очень частыми и большими, если при перевороте в волка они не исчезали до конца. Какие-то были старыми, какие-то довольно новыми, и это…пугало? Удивляло? Ужасало?
Как у такой респектабельной женщины, у которой было все только самое лучшее: дом, окружение, вещи, семья, могло быть столько шрамов?
Вспомнив сцену в ночном лесу, когда она с мужем бежала за оленем, у меня по спине пробежала дрожь. Там он показал, на что способен любящий муж. Отпив из бутылки, я понял, что от текилы ничего не осталось. Блять. Кажется, ее боль отдавалась во мне пульсацией крови. Вместе с ней я чувствовал все это: боль и унижение. Унижение и боль.
Амалия
Я соскользнула на пол возле кровати и уткнулась лицом в простынь. Мне было так плохо, как не было очень давно, и поэтому после того, как с хлопком закрылась дверь, будто бы прорвало дамбу: слезы лились без остановки, снося все на своем пути, и мне казалось, что я попала в бушующее море.
То, что он увидел, было самым страшным, самым запредельным моим секретом. Никто не знал, что за жизнь идет за дверьми респектабельного дома, который принадлежал Клауду. Никто и не должен был этого узнать. И поэтому сейчас на меня волнами накатывало жуткое, запредельное унижение, которое было моим постоянным спутником.
Мой похититель стал тем, кто увидел это клеймо несчастной женщины, уставшей любовницы, ненужной жены. И он все понял. Он сразу осознал, КТО это сделал, и сразу почувствовал, что это может означать.
Вообще вся эта ситуация, все это напряжение между нами… Оно неожиданно сильно выстрелило.
На самом деле, я так хотела его в тот момент, его поцелуи просто снесли мне крышу. Невероятное чувство возбуждения подбрасывало меня в воздух, будто бы пропуская по телу электричество.
Я жутко хотела этого невозможного, сексуального мужчину. Его поцелуй был пропитан бушующей страстью и злостью, жаром и яростью, и я хотела попасть в ловушку дикого шторма смятения.
Мне нужно было, чтобы он обрушился на меня, поглотил и вытащил.
Казалось, именно в тот момент поцелуя, что таким образом мы помогаем друг другу почувствовать себя живыми, будто рассеиваем тьму вокруг.
Скорее всего, мы с этим человеком были противоположностями в жизни, но в том, как мы ощущали боль, что за истории нас связывали, мы были одинаковыми.
Две сломленные половинки, которые, казалось, подходят друг другу своим извращенным способом.
На самом деле все равно, что я была замужем, носила кольцо. История моего замужества — это история боли и страха, можно сказать, что все это время я провела в тюрьме, лишенная эмоций. И потому так легко сорвалась сейчас под натиском мужчины. В этом накале чувств я пила страсть и утоляла голод, будила свои инстинкты и наполняла себя каким-то удивительно теплым чувством.
В один момент слабости, беззастенчивого блаженства, я сдалась утонченной разрушающей силе поцелуя с моим похитителем.
