Клава вздохнула во сне, погладила его плечо, пробормотала что-то, улыбаясь сонно и счастливо, как девочка. Его обожгло это ее ласковое прикосновение. Он ощутил, как что-то закипело в нем в этот момент, накалилось докрасна и перегорело, обдав глаза и сердце чем-то расплавленным и едким.
Осторожно, стараясь не разбудить жену, он встал, на цыпочках прошел в столовую. Взял с полки книгу «Расчет на прочность сварных соединений», нашел бумагу, карандаш, логарифмическую линейку. Часам к трем ночи работа была кончена. Он аккуратно переписал расчеты, засунул их в карман пиджака.
В десять часов утра состоялся сеанс радиосвязи с Чугреевым. Павел Сергеевич приказал срочно сварить два пробных стыка — с четырехслойным и трехслойным швами — вырезать образцы для лабораторных испытаний и к обеденному поезду привезти на станцию. Чугреев по-военному ответил: «Есть!» Павел Сергеевич немедленно отправился на вокзал.
День был пасмурный, накрапывал дождь. Березняки, подернутые желтизной, резко выделялись среди темно-зеленых сосен. Картофельная ботва на огородах побурела, повяла; полег бурьян вдоль тропинки, пахло мокрой землей, грибами, осенью. Возле потемневшего от сырости недостроенного сруба стоял газик, заляпанный грязью. Чугреев, не ожидавший ничего доброго от приезда начальства, хмуро предложил сесть в машину. С холодной решимостью Павел Сергеевич начал разговор.
— Ты заваливаешь график. Так дело не пойдет, — сказал он, отчеканивая каждое слово, но видя, что Чугреев сразу вскипел и вот-вот взорвется, заговорил мягче: — Не думай, я все понимаю — не идиот. Бригада трудится хорошо, больше из нее не выжмешь. Помочь я ничем пока не могу. Остается один путь... — Он вытащил расчеты, повертел их в руках, сообразил, что Чугрееву они ни к чему, сунул в карман. — Я проверил на прочность трехслойный шов — проходит. Эти расчеты пошлю в проектную организацию для обоснования, а пока давай журнал, напишу тебе распоряжение.
Чупреев торопливо, словно боясь, что начальник передумает, подал потертый, в масляных пятнах журнал учета работ.
— Но это не все, — сказал Павел Сергеевич, возвращая Чугрееву журнал. — При трехслойном шве шаг бригады увеличивается до пятисот метров в день. А сколько надо?
— Шестьсот.
— Сто метров за тобой. Трехслойный шов имеет запас... Передай Мосину и другим: кроме моего сына, всех оформлю на временную работу к Каллистову — это сверх официального заработка. Ты меня понял?
Ссутулясь, Чугреев мрачно глядел в пол. Черные корявые пальцы его впились в колени, острые черные глаза то сужались, то расширялись — словно дышали. Плавно загнутый книзу нос, казалось, сливался с тонкими плотно сжатыми губами.
— Что же ты молчишь, бригадир? — спросил Павел Сергеевич. — Да или нет?
— А если «нет»... — гнусавя сказал Чугреев, и трудно было понять, то ли он спрашивает, то ли отвечает.
— Если «нет»... — Павел Сергеевич нервно вздохнул. Ему до отвращения противен был весь этот разговор. Никогда до сих пор он никого не запугивал и не подкупал. Он всегда просил, объяснял, убеждал, и люди делали. — Если «нет», — повторил он и отвел глаза.
— Горит твоя квартира.
Чугреева затрясло, на скулах обозначились белые пятна. Он стукнул кулаком по баранке.
— Три года осталось до пенсии!
— Не горячись. Мне двенадцать, но я не стучу кулаками.
— Так какого...
— А вот такого! — перебил его Павел Сергеевич. — Наверное, там тоже думали головой — не дурнее нас с тобой. Надо, значит надо. Кровь из носа, а сделай — значит действительно надо. Мы со своей колокольни смотрим, а у них повыше.
Павел Сергеевич посмотрел на часы.
— Ну, мне пора. Потолкуй с людьми, они поймут. Давай образцы.
Чугреев протянул ему два скрученных проволокой куска трубы, крякнул, почесал кулаком нос:
— Двадцать пять стыков в день — обалдеть можно.
— Нажимай на сварку и монтаж. Засыпку траншеи сделаем потом. Ну, бригадир, по рукам?
Чугреев нехотя подал руку.
5
Лобовое стекло покрылось мелкими каплями дождя, стало рябым, мутным. Чугреев включил стеклоочистители. Резиновые «дворники» скрипуче зашоркали по стеклу, размазывая и постепенно сгоняя грязь. Слева, опускаясь в низину и полого поднимаясь с просекой, тянулась бурая труба газопровода. Справа, то придвигаясь, то отдаляясь и как бы поворачиваясь, проплывала черная стена мокрого леса. Газик полз юзом, мотался из стороны в сторону, соскальзывал в ямины, залитые водой.
Чугреев управлял машинально, перебирая в уме разговор с Ерошевым и кляня себя, что не поспорил, не поглотничал, сломался от первого нажима. Приходили слова — злые, хлесткие, правильные, но поздно. Теперь надо было думать, как все это организовать.
Он предугадывал, что скажет ему Мосин и как упрется вначале, но твердо знал, на чем надо сыграть, чтобы он покорился. Знал он и то, как «прочно, наглухо» заставить молчать Вальку. Остальные его не беспокоили. Все заранее предвидел и знал Чугреев, и так ему было противно — и от этого знания, и от того, что предстояло совершить, — что он тихо матерился сквозь зубы.
