Если бы девушка предприняла хоть малейший шаг против короля, выбор Камрана был бы очевиден, а его эмоции – ничем не замутнены. Он без колебаний бы встал на защиту деда ценой собственной жизни.
Но принц не верил, что девушка – в том состоянии, в котором она существовала сейчас, – хоть сколько-нибудь была заинтересована в свержении Заала. Убийство ее, невинной, казалось Камрану действием достаточно темным, чтобы погубить душу.
И все же он не мог произнести ничего из этого вслух, боясь оскорбить короля и потерять то немногое уважение, которое оставалось у его деда к нему. Они никогда не ссорились столь сильно, никогда не расходились во мнениях по таким важным вопросам.
Тем не менее Камран должен был попытаться. Хотя бы еще один раз.
– Не могли бы мы рассмотреть вариант, – предложил он, – быть может, увезти ее куда-нибудь? Спрятать?
Король наклонил голову.
– Ты имеешь в виду бросить ее в темницу?
– Нет-нет, не в темницу, но… Возможно, мы могли бы убедить ее уехать, поселиться где-нибудь далеко…
Лицо Заала омрачилось.
– Как ты не понимаешь? Эта девушка не может оставаться свободной. Пока она свободна, ее можно разыскать, ее можно склонить к бунту, она может стать символом переворота. И пока я король, я не могу этого допустить.
Камран снова перевел взгляд на пол.
Он ощутил, как его пронзила жгучая боль поражения. Горя. Девушку приговорили к смерти из-за него – из-за того, что у него хватило безрассудства заметить ее и самонадеянности объявить о том, что он увидел.
– Сегодня вечером, – произнес король со всей серьезностью, – с девушкой будет покончено. А завтра вечером ты выберешь себе супругу.
Камран в тот же миг поднял голову, его глаза были дикими.
– Ваше Величество…
– И мы больше никогда не станем обсуждать это.
В шелковистом мерцании залитого солнечным светом окна девушка сначала заметила движение, а затем услышала звук: трепет крыльев, подобный шелесту травинок на ветру, которые то сталкиваются друг с другом, то расходятся. В это прекрасное утро Ализэ мыла окна в поместье Баз Хаус, и по сравнению со вчерашней работой эта казалась почти роскошью.
Шум крыльев внезапно стал громче, и в окно с тихим стуком врезалось крошечное тельце.
Девушка отогнала его взмахом руки, однако насекомое еще дважды ударилось о стекло. Ализэ оглянулась, чтобы удостовериться, что она одна, и поднесла палец к губам.
– Веди себя тихо, – прошептала она. – И держись поближе ко мне.
Светлячок сделал то, что ему было велено, и аккуратно приземлился на ее шею, где сложил крылья, сполз вниз и спрятал головку под воротник платья.
Ализэ окунула губку в ведро, выжала лишнюю воду и продолжила оттирать заляпанное стекло. Вчера ночью она еще раз намазала руки и горло мазью, благодаря чему утром боль стала вполне терпимой. Более того, под лучами солнца все ужасы событий предыдущего вечера померкли. Когда небо было таким ясным, а руки не пульсировали в агонии, Ализэ было куда проще признаться в излишней драматичности своих страхов.
Сегодня, пообещала она себе, будет полегче.
Она не станет бояться доноса аптекаря и беспокоиться о принце, который всего лишь оказал ей милость. Не будет тревожиться из-за пропавшего платка, который, в конце концов, обязательно найдется; не станет бояться за свое здоровье теперь, когда у нее есть мазь. А дьявол, рассуждала она, пусть отправляется в ад.
Все должно было наладиться.
Сегодня вечером Ализэ ждали в поместье лоудженского посла. Ей поручили скроить и сшить пять платьев, за которые она рассчитывала выручить в общей сложности сорок медяков, а это почти полстоуна.
А ведь Ализэ никогда и стоуна в руках не держала!
В голове ее уже роились мысли о том, какие возможности открывались перед ней за эту сумму. Самой смелой ее надеждой было привлечь внимание достаточного количества заказчиков, чтобы ей хватало на жизнь, ведь только в этом случае она сможет покинуть Баз Хаус. Если Ализэ проявит осторожность и ограничит траты, то сумеет позволить себе небольшую комнату – быть может, где-нибудь в малонаселенном уголке на окраине города – там, где ее никто не потревожит.
При одной мысли об этом сердце ее замирало.
Как-нибудь она обязательно справится с этим. Она не будет высовываться, продолжит упорно работать и однажды вырвется отсюда, подальше от этих людей.
Ализэ замешкалась, прижимая губку к стеклу.
Она не могла не думать о том, насколько странно было, что она работала в услужении. Ализэ с детства хотела посвятить свою жизнь во благо других – но не таким же образом.
Судьба, казалось, умела иронизировать.
Ализэ воспитывали в надежде, что она повет за собой свой народ – объединит и освободит его от той полужизни, которую ему навязали.
Когда-то она должна была возродить целую цивилизацию.
