Свертки могли подтвердить причастность девушки к гнусному замыслу, связать ее с секретными интригами; раскрытие их тайны могло показать, что девушка представляет реальную угрозу для империи. Возможно, еще не поздно, утешал себя Камран, отыскать способ поддержать решение короля против нее.
И он приступил к своему плану.
Найти аптеку, прикинуться членом магистрата и задать вопросы ее владельцу было проще простого. Камран притворился, что ходит из лавки в лавку, задавая вопросы о возможных преступлениях, совершенных во время вчерашнего праздника, и выпытал у бедняги все подробности о его поздних покупателях.
В особенности об одной.
– Господин, признаюсь, я не понимаю, – нервно произнес аптекарь. Им оказался жилистый мужчина с черными волосами и смуглой кожей; его звали Дин. – Она купила только то, что я посоветовал для ее увечий, и ничего больше.
– И что же ты посоветовал?
– О! – воскликнул аптекарь, немного замешкавшись, вспоминая. – В общем, это были две мази. У нее было несколько разных ран, господин, но оба средства должны были помочь облегчить боль и защитить от заражения, хотя и немного по-разному. Ничего необычного. Вот и все, собственно. Да, она купила только мазь и льняные бинты.
Мазь и льняные бинты.
Она бросилась на колени в сточную канаву, чтобы спасти мазь и льняные бинты стоимостью в несколько медяков?
– Ты уверен в этом? – уточнил Камран. – Больше ничего не было? Ничего сколько-нибудь ценного? Ничего дорогого или редкого?
При этих словах напряжение в теле Дина, казалось, испарилось. Аптекарь с любопытством взглянул на юношу в кольчужной маске, которого считал членом магистрата.
– Когда человек испытывает сильнейшую боль, господин, разве его лекарство не стоит дороже всех сокровищ на земле? Разве оно не ценится превыше всего? – с удивительным спокойствием произнес он.
– Ты хочешь сказать, что девушка испытывала сильную боль? – спросил Камран, сохранив безразличный тон.
– Безусловно. Она не проронила вслух ни жалобы, но ее раны были очень серьезными и гноились весь день. Я бывал свидетелем того, как многие мужчины в моей лавке рыдали над менее серьезными повреждениями.
Камран встретил эти слова словно удар.
– Простите меня, – осторожно поинтересовался Дин. – Но как член магистрата, вы, несомненно, должны знать, что заработная плата слуг, которые носят сноду, оплачивается преимущественно кровом над головой? Я редко вижу подобных посетителей в своей лавке, ведь большинство из них получает всего три тонса в неделю в дополнение к жилью. Одному Богу известно, как эта девчонка наскребла медяки, чтобы заплатить мне. – Дин помешкал. – Я объясняю все это только потому, что вы спросили, господин, не ушла ли девушка из моей лавки с чем-нибудь ценным, и…
– Да, я понял, – резко произнес Камран.
Его затошнило от ненависти к себе, от стыда. Он почти не слушал Дина, пока тот болтал без умолку, излагая подробности, которые Камран больше не хотел слышать. Он не хотел знать, что девушка была дружелюбной или, очевидно, трудолюбивой. Не хотел слушать, как Дин описывал синяк на ее лице или долго рассуждал о своих подозрениях, что с ней жестоко обращается ее хозяин.
– Это славная девушка, – продолжал Дин. – Очень складно говорила для слуги, носящей сноду, но была довольно нервной, легко пугалась. Хотя, возможно, это была моя вина. Мне кажется, я слишком сурово обошелся с этой бедной девушкой. Она сказала некоторые вещи… и я… – Дин запнулся. Посмотрел в окно.
Камран насторожился.
– Что она сказала?
Аптекарь покачал головой.
– О, она просто поддерживала разговор, правда. Боюсь, я мог напугать ее. Она так быстро выбежала из магазина, что я не успел дать ей кисти для нанесения мази, хотя, полагаю, она может обойтись и руками, главное, чтобы они были чистыми…
До ушей Камрана донесся рев; звук был настолько громким, что заглушал все остальное, вырывая его из мыслей.
С мучительной медлительностью принц вернулся к пурпурным деревьям леса Сурати, среди которых находился; окружающий мир материализовывался постепенно, ощущение за ощущением: грубые волокна красного ковра под головой и ладонями, тяжесть мечей, прижатых к торсу, свист ветра в зарослях, бодрящий аромат зимней сосны.
Камран провел пальцем по снегу, словно по пирожному с глазурью; какое-то мгновение он изучал мерцающую шапку, лежащую на пальце, а затем отправил ее в рот, слегка вздрогнув, когда снег растаял на языке.
В этот момент по сугробу пронеслась рыжая лиса, она, сморщив нос, стряхнула снежинки с глаз и пропала из виду, а вслед за этим вдалеке показалась пятерка оленей. Стадо резко остановилось в нескольких метрах от Камрана, большие глаза животных с удивлением воззрились на человека.
Он непременно ответил бы им, если бы они задали вопрос.
Он сказал бы им, что пришел спастись. Убежать от своего разума, от своей странной жизни. Он сказал бы им, что противоядие, которое он искал, оказалось ядом.
Ее собирались убить.
