Этот мужчина целовал меня. Сначала в щеку. Я отклонила голову, но это только завело его, и он начал облизывать мне ухо, как какая-нибудь тупая дворняга. (Нет, Гав, не пойми меня неправильно! Ты не тупой. Совсем нет!)
Он поведал, чего он хочет. Он хотел делать со мной то, что делают друг с другом животные.
Штуки, которые вы делаете. Для вас это было бы, конечно же, абсолютно естественно.
В автомате я купила билет на последний поезд. Занавески мятного цвета, синие круги и желтые точки на обивке сидений. Кое-где уставшие путники. У кого-то с собой рюкзак, гитара на верхней полке, одна потрепанная спортивная сумка. Слипающиеся глаза, слюна сонно течет по подбородку.
Счастливые.
Поезд шел сквозь черную ночь и останавливался на маленьких станциях, на которых никто не входил. За окнами темнота. Много темноты.
Внутри у меня был ком, и кузнец железных рельс выковывал его все больше. Ком был там с недавних пор и не соглашался никуда укатываться. Были дни, когда я его совсем не чувствовала, как будто его там и не было, но потом он сам заявлял о своем присутствии – давил изнутри на грудную клетку.
На том месте, где я сидела, была только оболочка. Я была где-то в другом месте. В сущности, я не знала, кто я. Кто-то, кому дали попользоваться телом юной девушки, и кто позволил ей делать, что вздумается, то, чего делать не стоило бы.
Йоона был на кухне и делал бутерброды, когда я пришла домой. Он спросил, где я была. Сказал, что я явилась довольно поздно.
Да так, везде. Так я ответила. Добавив, что с Лилой.
«Ааа», – протянул Йоона.
Когда-то дома было правило, что в кровати надо быть в одиннадцать и соблюдать полную тишину, но, похоже, оно уже утратило свою силу. Может, правила вообще больше не было, а мне не сказали.
Йоона больше ничего не спрашивал, но выглядел подозрительно. Я поняла это по выражению лица и по тому, что он просто задавал мне вопросы, а не пытался разозлить.
Дорогие мои пушистики! Вы на своем месте в кровати. А куда же вы денетесь?
Мне не надо вас кормить и выгуливать. Вы не царапаетесь и не лижетесь, если я этого не хочу. И вы ничего от меня не хотите, просто принимаете меня такой, какая я есть.
Я надела Йири рубашечку, которую сделала из рваного шерстяного носка. Зимний костюмчик. Это была простая портновская работа, которую я могла сделать сама. Мне нужно было только обрезать носок и добавить маленькие дырочки для лап.
Я одела также Йере и Йюри.
Потом я расчесала каждого члена своей стаи пальцами. Поболтала с братцами лисами, а они поговорили со мной. Никто, кроме меня, не выслушает их пустяковые печали.
У них произошла ссора (рассказал Йере) по поводу того, кто из них старший (Йири утверждал, что он). Затем они начали мутузить друг друга, лапы вперед (особенно Йюри). Я встала между ними и сказала, чтобы успокоились и оградили друг друга от синяков.
Хотя нет уверенности, что у них бывают синяки.
Я сама, как плюшевая игрушка. Я – маленькая, симпатичная и мягкая. Меня приятно трогать, я слушаю других и не перебиваю, не ругаюсь, не указываю и вообще веду себя прилично.
Со мной можно играть. У меня большие глаза, я невинный товарищ по играм, которого можно нюхать и трогать.
Я разрешаю другим придумывать правила игры и не возражаю.
Так я на самом деле делаю, хотя пытаюсь убедить саму себя, что игра идет по моим правилам и я всего этого очень хочу.
Я крепко обняла братцев и рассказала им о поездке. Я знала, что они умеют держать язык за зубами, хотя и недоверчиво крутят своими мягкими головами.
Иногда я, конечно, хочу, чтобы они разозлились на меня и приказали прийти в себя.
Хочу и не хочу. Фактически, я не знаю, чего хочу. От себя и других.
Периодически я думаю, что схожу с ума, но это, наверное, в силу возраста. Что-то такое объяснял учитель по гигиене, а я послушно записывала. Ну конечно. Я хотела получить самые высокие баллы за контрольную.
Я по очереди подняла всех своих друзей к лицу и понюхала их. Каждый пах по-своему, и я бы отличила каждого по запаху даже с закрытыми глазами.
Я очень хочу, чтобы весна скорее пришла. Мама об этом ноет, наверное, с января. Она поставила на стол лампу для светотерапии и наслаждалась завтраком в ее обществе. Свет улучшал ее настроение.
Мне вообще все равно. Я жду только, чтобы школа закончилась, потому что летом все изменится. Летом я начну новую жизнь.
Так я решила.
Точнее я не могла сказать, что означает новая жизнь.
Учительница по финскому остановила меня в коридоре. У нее была юбка в клеточку и яркий блейзер. Ходячая картина. Черный и белый не входили в ее палитру.
У нее была особая походка. Казалось, как будто ее ноги заплетались, как будто она шла по собственным следам, но ей все никак не удавалось упасть, хотя мы все этого очень желали, а некоторые даже держали пари.
«Эмилия».
«Да».
Я повернулась к ней и стала слушать. Я принялась вспоминать, нужно ли было уже сдать рецензию на книгу. Обычно я внимательно следую расписанию.
«Я по поводу твоего эссе. Оно произвело впечатление. Оно глубокое».
«Спасибо».
«Очень выразительное представление ценностей современного общества».
