– Ох, и любишь ты искать приключения на… свой хвостик! – я приобнял ее, притянув к себе поближе, оставляя при этом пространство для маневра, если ей вдруг захочется отстраниться.
Она не отодвинулась. Даже, как мне показалось, сильнее прижалась ко мне и замолчала. Лунный свет заливал комнату, но гулять как-то не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Лие удалось меня немного отвлечь от процесса самопоедания, но теперь я вновь погрузился в него. Так и не сумев рассказать зайке, что являюсь убийцей Джона, я считал себя слабаком, которому не хватило духа признать свою ошибку. Но было так страшно, что открой я ей правду, она меня возненавидит или, того хуже, станет презирать. Мой эгоизм брал надо мной верх каждый раз, когда я открывал рот, чтобы признаться. Возможно, если бы мне удалось открыться Лиетте, совесть мучила бы меня малость меньше, а груз вины стал бы чуть легче, но страх лишиться всего того светлого и доброго, что было у меня в этой игрушечной жизни, уверенно перевешивал на весах.
Она сидела рядом. Такая теплая и… «моя». В голове всплыл образ Лии, когда она только попала сюда. Истеричная стервочка, огнедышащая зайка, плюшевая заноза. Да, время, проведенное в заячьей шкуре, пошло ей на пользу.
Мне – тоже. Возможно, моя переоценка ценностей была столь стремительной еще и потому, что всю свою сознательную жизнь где-то там, в глубине души, я понимал, что живу неправильно. Я даже несколько раз пытался изменить себя к лучшему, но срывался, возвращаясь в свою среду и в свое окружение, потому что не представлял, как жить иначе. У меня не было ни образования, ни работы, ни машины, ни дома. Фактически, я был бомжом. Теоретически я был прописан у тетки, но ее вечно недовольное, противное лицо отпугивало меня от ее дома получше любой сигнализации.
Если бы я писал книгу о своей прошлой жизни, она бы, наверно, называлась: «Как жить не надо. Исповедь плохого мальчика». Уверен, она бы стала бестселлером. И почему светлые идеи всегда приходят в голову, когда уже не надо?!
– Лия.
– А?
– Потанцуем? – признаться, я сам от себя этого не ожидал.
– Ты чего? – она запрокинула голову так, чтобы посмотреть мне в глаза.
– Не знаю. Просто захотелось насладиться последними лучами уходящей луны.
– И как ты себе это представляешь? Ты же больше меня раза в три.
– Я возьму тебя на руки.
– А музыка?
– В голове!
Я подхватил ее так резко, что зайка ойкнула, и закружил в медленном танце. Ее маленькие лапки едва доставали мне до плеч, но я крепко прижимал ее к себе, выписывая круги по комнате.
Когда минутное наваждение схлынуло и я осознал, что делаю, отступать было уже поздно. Из нас двоих только мне было известно, что я ни разу в жизни не танцевал медляк, а потому ударить в грязь лицом Том Райт просто не мог. Тем не менее, покачиваться из стороны в сторону оказалось не так уж и сложно, и вскоре я, окончательно расслабившись, стал наслаждаться моментом, смакуя его, как самый изысканный десерт. Моя плюшевая заноза все глубже проникала в мою душу, наводя там порядок и привнося туда покой и умиротворение.
…Когда последние лучи скользнули по полу, вместилища наших душ уже сидели около кровати, едва касаясь друг друга.
В детской комнате после январского полнолуния остались всего две «живые» игрушки – я и Лия.
* * *
Мне снился странный и весьма реалистичный сон. Причиной тому, возможно, было серьезное эмоциональное потрясение, пережитое накануне.
Я стоял в какой-то светлой, бесконечной комнате. Бесконечной она была потому, что ни стен, ни потолка там не было – в какую сторону ни посмотришь, на горизонте все сливалось в сплошное белое пятно.
Метрах в двадцати передо мной стояли трое: два мужчины, облаченных в легкие светлые рубашки-поло и белые брюки, и паренек в джинсах и темно-сером тонком свитере.
– Кто тут у нас? Ага, Джон Рикс, – заглядывая в планшет, сказал один.
Мое сердце сделало кульбит и застучало в два раза быстрее. Я стоял с широко распахнутыми глазами, но ничего сказать не мог, словно лишился дара речи.
Между тем, не обращая на меня никакого внимания, более старший мужчина внимательно наблюдал за действиями другого, зачитав ему, как я понял, задание:
– Джон Рикс. Двадцать восемь лет. Прошел УДК СУ, то есть «изменение» за год и четыре дня. Пожертвовал собой ради спасения ребенка, осознавая, что отправится на утилизацию. Призван для перерождения (я облегченно вздохнул). Приступай, Эалар.
– Да, Меалор.
Чуть помедлив, словно собираясь с мыслями или настраиваясь, Эалар повернулся к парню:
– Джон Рикс, Вы призваны в небесные чертоги для дальнейшего перерождения. Учитывая тот факт, что Вы спасли ребенка, по правилам Вам полагается одно желание. На обдумывание у Вас есть одна минута. Время пошло.
– Я прошу о месте в раю для моей матери, когда придет ее время, – выпалил Джон, почти не задумываясь.
– Хорошо. Мы учтем Ваше пожелание. Так как Вы просили не за себя, то у Вас есть право на выбор будущей семьи. Прошу Вас посмотреть сюда, – мужчина взял со столика что-то вроде планшета и протянул парню.
