А королевич-то у неё орёл! В последний заход Эрик позволил ей немножко подоминировать. Умотали друг друга так, что заснули, не разъединившись. Она, конечно, не пушинка, и грудь королевская не сильно мягче деревянной лавки, но было удобно. И спали сладко. Пока утренняя бодрость в чреслах не заставила Эрика действовать. Похоже, он ещё не проснулся, потому что всё было не так, как ночью. Не было невесомых прикосновений и трепетных поцелуев. Поцелуев вообще не было, а вместо едва уловимых будоражащих касаний были жёсткие пальцы на бедрах. Так ухватил чёртов собственник, что в какой-то момент боль затмила удовольствие. Пришлось надавать по рукам и куснуть за губу для острастки. Чем и разбудила окончательно. Мужик этого весьма нахального наезда не стерпел. Как оказалась на животе, Сима и не поняла. Она вообще не помнила ни одного неловкого момента, ни одного несуразного движения или неудачной позы, вызывающей досаду. Их тела двигались так слажено и так гармонично, как будто они танцевали досконально и много лет назад отрепетированное танго длиною в ночь. Так не должно быть между едва знакомыми любовниками. Но было! И откровенно грубоватый хват Симе нравился до хриплого стона. Потому что это не было осознанным желанием причинить боль. Был тактильный вопль «МОЁ!». И Сима выстанывала «согласна». Это было слаще мёда. А что грубовато и кожа саднит от щетины и без нежностей — так и ладно. Зато всё честно. Ласки были ночью. Много. Разнообразных. Умелых. От них кружило голову и раз за разом накрывало белым взрывом. Сима поддавалась, позволяла, покорялась без всякого внутреннего сопротивления. Пусть, раз ему так слаще. Даже познавательно. А ещё… Невинной девой Сима не была и отлично видела, как Эрик плетёт для нее поводок из нежности и страсти. Пусть плетёт, раз не понимает, что поводочек — он о двух концах. Молодой ещё.
А утром всё стало честно. На равных. Честность, знаете ли, редко нежной бывает.
Теперь она, полусонная, тихо улыбалась в подушку и смаковала воспоминания о бурном прощании. Так и заснула бы, но дверь отворилась. Вернулся? Серафима изготовилась было отправить друга, пока еще не вполне сердечного, вершить дела великие, как поняла, что вошедший идёт мимо кровати. А потом комнату залил яркий утренний свет.
— Закрыла назад! — резкий, ничуть не сонный голос заставить прислугу дёрнуться так, что край шторы слетел с крючка. — Закрыла, я сказала!
Что-что, а показывать персоналу постель, раздербаненную ночными утехами, совсем не стоило. Эрик сотворил нечто волшебное, чтобы из спальни выветрился дух бурного секса. Так про то не только запах сказать может. Опытный да наблюдательный много примет сыщет. Особенно, если Серафима позволит горничной себя увидеть. Голенькую, усталую и довольную. И никакие нахмуренные бровки этого довольства не скроют. А если на теле отметины остались… И если кто-то Эрика на этаже видел… Хотя с этой стороны всё ровно — подпространством ушел.
Горничная, наконец, подчинилась, и в комнату вернулся густой полумрак.
— Но, госпожа, утро уже!
— Ты бессмертная? — поинтересовалась Серафима ласково. — Ротик прикрой и на выход. Быстро! Еще раз войдёшь без вызова, отправлю на кухню для прислуги котлы чистить. Это понятно?
— Да, аппата.
— Отлично. По вызову принесёшь завтрак. Сытный, как для мужчины.
Девушка залепетала об утренних обязанностях, но Серафима слушать не стала.
— Да что ж ты такая настырная, а⁈ Без тебя умоюсь. И даже в душе не захлебнусь. Да-да, милочка, и платье сама натяну, и волосы приберу. Всё. Свободна. Высплюсь — позову.
И горничная двинулась на выход. А по пути думала: видать, и вправду этой аппате сам Эрик благоволит. Ишь, уверенная какая. То, что уверенность оправдана, а угрозы реальны, девушка чуяла нюхом, как не единожды битая кошка.
Ольга откинула с плеча одеяло и тихонько завозилась, стараясь устроиться поудобнее и вернуться в сон. Просыпаться не хотелось до слёз. А зов природы намекал, что «спать» кончилось.
Вспомнилась давешняя горничная-диверсантка, чтоб ей кариес рашпилем лечили! «А ты, мать, крута стала», — то ли укорила, то ли похвалила себя Ольга. — «Эвон как с прислугой. Прям диктатор.». И ведь все правильно сделала: и приказывала, и наказала, а в душе все одно маятно. Потом улыбнулась с нежностью: слышал бы ее самокопания и страдания Семёныч, за уши бы оттаскал. А то и по нижним полушариям налупил бы, чтоб те, другие, которые в голове, простимулировать. Как он тогда сказал?
— За тобой, голуба, поболе семи десятков человек стоит. И если ты вместо того, чтоб дело делать, у каждого будешь сопли с кулака разматывать, да в попу ему дуть, ты и сама сгинешь, и людей за собой утянешь…
Эту правду принять удалось не сразу. А потом так закрутило, что на экивоки ни сил, ни времени не стало. Приказать оказалось на порядок результативнее, чем деликатные просьбы просить. Такой уж менталитет у местных. Главное, чтобы задача была посильной, понятной, а временные рамки четкими. Этому тоже мудрый Семёныч научил. Правда, с командным голосом пока беда. Не в смысле громкости, а в смысле властности.
