Джозефина готова была каждый день вспоминать те волнительные месяцы, когда она влюбилась в своего мужа – которого со временем полюбила только сильнее. Но фотография на столе? Ее она обожала даже больше. На ней Уэллс спал на диване в гостиной прямо в грязных бутсах, придерживая у себя на груди крохотную дочку. В тот день он так торопился домой, что не стал даже переодеваться – так и примчался с турнира в спортивной форме.
Джозефина его понимала.
Мягко разогнав последних клиентов, она заперла «Золотую лунку» и поехала домой в Палм-Бич-Гарденс. Они с Уэллсом купили дом перед свадьбой около семи лет назад, и он тут же заменил вполне себе функциональные ванны самыми огромными безумными джакузи, которые только смог отыскать. В одной, например, имелся встроенный музыкальный центр, двадцать семь форсунок и десять режимов подсветки. А еще он установил в стены звукоизоляцию.
Что уж сказать, времени в той ванной было проведено много.
Она припарковалась и направилась к входной двери, через стекло улыбнувшись открывшейся перед ней сцене. Уэллс в бейсболке козырьком назад стоял в гостиной с младенцем в переноске на груди. На полу перед ним лежало мини-поле для гольфа, а их четырехлетняя дочь стояла перед мячом с миниатюрной клюшкой, которую он подарил ей на Рождество. Ее привычно растрепанные рыжие волосы выбивались из косички, а ногти на ногах были раскрашены в знакомый синий цвет.
Прямо как у Джозефины.
Мейбл ударила по мячу, и Джозефина вошла, присоединяясь к тихим, чтобы не разбудить малыша, но восторженным поздравлениям – и тут же к ней бросилась четырехлетняя девочка, крепко обхватив ее за ноги пухлыми ручками.
– Мамуля!
– Отличный удар, Мейбс! Молодчина!
Наклонившись, чтобы обнять дочь, Джозефина встретилась взглядом с Уэллсом, и в груди поднялась волна эмоций. Дыхание сбилось, на глаза навернулись слезы. Как и всегда, когда он возвращался после четырех-пяти дней отсутствия во время игрового сезона. Выглядел он изможденным – и она знала, что тому виной тоска по ним. Последнее время они засыпали и просыпались по будильнику. Но не за горами был декабрь – целый месяц каникул, которых она с нетерпением ждала.
– Привет, – пробормотала она подошедшему мужу, коснулась его щетинистой щеки, и на сердце стало легко, когда он прикрыл глаза и подался навстречу. – Ты дома.
Он кивнул. Открыл рот, но снова закрыл его.
– Белль, – хрипло сказал он, словно это выпило последние силы.
Что-то случилось. Он хотел с ней поговорить. Она поняла по одному только слову.
– Хорошо. – Поднявшись на носочки, она поцеловала его. Бабочки разбежались по телу, когда он зарылся подрагивающими пальцами в ее волосы и углубил поцелуй с низким протяжным стоном. – Все в порядке? – прошептала она, отстранившись.
Уэллс прижался к ее лбу своим.
– Даже лучше. Ты здесь. Но без тебя мне плохо.
– Знаю.
– Моя семья здесь.
– И всегда будем. – Она смотрела ему в глаза, пока он не втянул носом воздух, но что-то все еще терзало его. – Пойдем уложим детей.
Уэллс кивнул, и они вчетвером поднялись по лестнице: Уэллс с сыном, Рексом, в одну комнату, Джозефина с Мейбл – в другую. Через полчаса она отправилась на поиски мужа. Его не было ни в спальне, ни на кухне, но интуиция подсказала, где его можно найти, и не ошиблась. Уэллс стоял в комнате, где они хранили награды, – ее великолепный босой чемпион в трениках с украшенной татуировками широкой спиной.
Под штанами на правой ягодице скрывалась еще одна. Ее имя.
Он грозился набить его много лет, и она думала, что он шутит.
Ничего подобного. Эта татуировка стала подарком на ее тридцатилетие – «Собственность Джозефины», набитая ярко-синими чернилами.
При ее появлении Уэллс повернулся. Взгляд у него был усталым, но руки автоматически потянулись к ней. По пути в объятия она отметила, как изменился ее муж за последние восемь лет. Морщинки в уголках глаз, мудрый взгляд человека, довольного жизнью. Едва заметная седина в волосах на груди и щетине. Он по-прежнему излучал уверенность, но она стала спокойнее, словно он научился с ней жить. Она так гордилась человеком, которым он стал, что было больно дышать.
Несколько минут они покачивались, обнявшись, под «California Girls», которую Уэллс напевал ей в волосы.
Потом он отстранился и посмотрел ей в глаза, скользя большими пальцами по ее скулам. С каждым днем она влюблялась в него только сильнее – в этого человека, окруженного успехом и почестями, но проявляющего любовь исключительно к ней.
– Джозефина. – Он улыбнулся и мягко ее поцеловал. – Я ухожу из гольфа.
Она вздрогнула.
– Чт… что?
– Я устал от соревнований. Хочу быть дома. – Он погладил ее по волосам, а затем прошептал слова, которые сказал ей восемь лет назад; слова, которые повторял каждый раз по возвращении домой: – Ты даже не представляешь, каково мне без тебя было, малышка. Твою мать, ты даже не представляешь.
– Представляю, – ответила она со светлой грустью. – Ты уверен?
– Второй раз в своей жизни я в чем-то настолько уверен. Первый раз был с тобой. – Он крепко обнял ее. – Я хочу быть дома, чтобы любить тебя еще больше.
Она смахнула слезы.
