Хотел ли он победить ради Джозефины? О да. Исключительно потому, что она единственная верила в него, когда остальные отвернулись. Но ее не было рядом. Физически не было. Только в мыслях.
А хреновы силы кончались.
Утром он был на коне. Берди на девяти лунках, первое место в таблице лидеров. Но прошлую лунку он прошел на богги [5], за две лунки до этого забросил мяч в воду – и опустился на вторую строчку таблицы. В двадцати метрах от него Накамура готовился к удару. Все сулили опытному гольфисту победу, и он ее заслужил. Все четыре дня держался уверенно.
Да и сам, наверное, об этом мечтал.
Вон, его жена стояла среди огромной толпы, держа за руку пожилую женщину. Свекровь, видимо. Они буквально сияли от гордости: ждали финального удара Накамуры, после которого он забрал бы зеленый пиджак.
Ну и хорошо. Пусть забирает.
«Ты снова сдаешься, – раздался над ухом голос Джозефины. – Почему?»
Воображаемый голос напомнил Уэллсу один разговор.
– Какая победа запомнилась тебе больше всего? – спросила Джозефина как-то ночью, когда они были в Калифорнии.
– Мой второй «мейджор».
– Правда? Почему?
– Не знаю… Наверное, потому что после этого со мной стали считаться.
Какое-то время Джозефина молчала, скользя по его груди указательным пальцем.
– Значит, она запомнилась тем, что люди… начали воспринимать тебя по-другому?
Он не ожидал такой интерпретации, но возразить не мог.
– Видимо.
– Но почему тебе это было так важно?
Еще минуту он обдумывал эмоции, о существовании которых даже не подозревал. Таким оно было, влияние Джозефины.
– Дело в… гольфе. Это старая игра, которую многие любили и любят. И я был рад стать ее частью, присоединиться к… прекрасной традиции. До этого в моей жизни не было ничего хорошего, и я… наверное, я просто не ожидал, что она полюбит меня в ответ.
Ее признательный выдох медленно овеял его грудь.
– Не забывай об этом, Уэллс.
– Не забуду, Белль.
При воспоминании о том, каково было лежать с Джозефиной в объятиях и обсуждать их любимую игру, горло сдавило.
И сдавило еще сильнее, когда Накамура промазал.
Толпа шокированно и разочарованно загудела.
По нервам разошелся огонь.
Охренеть.
Этот удар должен был принести Накамуре победу.
Но он ошибся. А значит, они сравнялись: у обоих была фора в пятнадцать ударов.
Другими словами, если Уэллс сейчас попадет, то выиграет гребаный «Мастерс».
А он даже представить удар не мог. Мозг не работал. Не хватало сна, не хватало Джозефины, с лихвой хватало всего остального.
«Где же ты, Джозефина?»
«Боже».
Он вспомнил, как она попросила его визуализировать удар, а когда он сказал, что не может, ответила: «Представь, что можешь. Каким он будет?» Потом подошел к четвертаку, который оставил на месте будущего удара, поставил туда мячик, а монету спрятал в карман.
Толпа затаила дыхание.
Сам воздух застыл. Ни малейшего ветерка, чтобы высушить выступивший пот. Пульс забился в висках и запястьях.
Перед ним был не просто мяч.
Не просто лунка.
Не просто спорт.
Перед ним была единственная радость всей его жизни. А раз так – нужно было вложить в удар все, правильно? Он хотел победить, и на это у него было полное право.
Его привела сюда любовь – и с ее помощью он все и закончит.
Уэллс мысленно прикинул дистанцию, угол, оценил ветер, траву и свое дыхание. Потом взял у кедди клюшку, примерился…
И ударил. Не только ради Джозефины, но и ради бесцельного мальчишки, которым был в шестнадцать, ради мужчины, который потерял волю к победе в двадцать шесть и снова нашел в двадцать девять.
Мяч взмыл высокой дугой, сместившись в воздухе вправо, и закатился прямиком в лунку.
Уэллс выронил клюшку. Толпа взревела, новый кедди хлопнул его по спине, журналисты бросились к нему со всех сторон, болельщики устремились на поле, прорываясь через охрану, – и все это под недвижимым голубым небом. Это было похоже на сон, но он знал, что не спит, ведь Джозефины здесь не было, а он не стал бы тратить такой сон впустую.
Она была бы…
Рядом. Стояла за ограждением.
Ноги подкосились. Земля слово рванула навстречу, сердце гулко застучало в ушах, но Джозефина не исчезала, сколько бы он ни моргал и ни твердил себе, что это иллюзия. Она просто стояла и улыбалась сквозь слезы.
С плакатом «Белль Уэллса» в руках.
Тем самым.
Она склеила его скотчем.
Плакат выпал из ее рук, когда болельщики подхватили ее и помогли перебраться через ограждение, явно узнав в ней его причину жить. Перед глазами все расплылось, потому что Уэллс перешел на быстрый шаг. Потом на бег. Но вскоре уже рухнул перед ней на колени, охваченный благодарностью и любовью такой сильной, огромной и всеобъемлющей, что она потрясла его до глубины души, о существовании которой он не подозревал.
До которой добралась Джозефина, и только она.
Пройдет десять лет, и свидетели будут утверждать, что он рыдал как ребенок, обняв ее за пояс и уткнувшись в живот лицом. А он будет говорить, что ничего подобного не было.
Но они будут правы. Он рыдал. В голос.
– Ты победил, – то ли всхлипнула, то ли рассмеялась она. – Ты победил, ты победил…
