Я напоминаю себе, что не в первый раз сталкиваюсь с насилием, неизбежным при моей работе. Именно поэтому я приучила себя к тому, что лучше сразу погружаться в самые страшные моменты дела, а не откладывать их на потом. Я все равно не смогу от них убежать. То бесчувствие, о котором говорят другие юристы, да и журналисты тоже, – то, которое наступает от слишком частого соприкосновения с тьмой, – еще не затронуло меня. Я по-прежнему ощущаю все. Всю эту боль.
Айя как-то спросила меня, не проецирую ли я на судебные дела собственную боль. Травма, подобно газу, всегда найдет путь наружу, если он есть. Она неизменно заставляет все обстоятельства казаться чем-то личным. «Может, я просто очень впечатлительный человек? И мои чувства острее, чем у других?» – отозвалась я. В ответ на это она выразительно сцепила руки на коленях и задала следующий вопрос. Однако в данном случае границы, несомненно, оказались размыты: смерть и тьма, связанные с моей работой, стали личными. Слишком личными.
Снова оглядываюсь через плечо, уже, наверное, в четвертый раз с момента выхода из паба, но все, что я вижу позади себя, – это сплошная чернота. Впереди, в пятидесяти метрах от дороги, ярко светят огни полицейского участка, и я перехожу на бег.
Я продолжаю бежать, когда она возникает прямо передо мной. Не думаю, что это намеренный психологический прием: судя по виду, она, так же как и я, сильно удивлена тем, что мы едва не столкнулись.
– Джастина, – произносит она.
– Сержант Роуз. – Я тяжело дышу и остро осознаю`, что от меня исходит сильный запах алкоголя.
– Вы направляетесь домой?
Я киваю, хватая ртом воздух и пытаясь выровнять дыхание.
Она смотрит на меня сверху вниз, между нами возникает стена молчания. Я чувствую, что всякая надежда на совместную работу рассеялась. Мы больше не можем создать видимость сотрудничества. То, как она смотрит на меня, говорит о том, что игра, в которую мы играли, закончилась. Мы перешли на следующий уровень.
– Я работаю допоздна. В этом городе бывают интересные дела. – Сержант указывает на стопку папок, зажатых у нее под мышкой.
– Верно. – Я снова киваю, полагая, что она имеет в виду дело моего отца.
– Да, верно, – вторит Сорча, но не делает ни малейшего движения, чтобы уйти. Мы так и стоим друг против друга, никто из нас не хочет отступать.
– А, это вы, сержант Роуз, – раздается голос, в котором я узнаю голос Джимми, а потом и он сам возникает из темноты.
Похоже, в этом городе у людей есть привычка скрываться в тени, а потом появляться, когда их меньше всего ждешь. Это придает всему местечку некую непредсказуемость. Мне вспоминается откровение Джимми о том, что город кишит масонами. Неужели это всегда было здешней особенностью? Почему Молдон всегда ощущался таким замкнутым? Городом, полным тайн? Внезапно это кажется мне очень важным, и я упрекаю себя за то, что в свое время не задала побольше вопросов. Надеюсь, когда я протрезвею, не забуду заняться этим.
Пока же я поворачиваюсь к Джимми. Он преследовал меня? А как насчет того дня, когда я пыталась убежать от своих мыслей? Тогда это тоже был он? И на похоронах он поспешил прийти мне на помощь. Он следит за мной? Не слишком ли пристально? Или я вижу закономерности там, где их нет? В любом случае психологический эффект нарушен, и сержант Роуз натянуто улыбается, слегка кивая нам обоим, а затем направляется дальше.
Как только сержант скрывается из виду, я начинаю яростно шипеть на Джимми за то, что он последовал за мной. Мне не нужна нянька. Тем более такая, которая таится в темноте, внушая мне, будто я схожу с ума. Остаток пути мы проделываем в молчании, и я стараюсь идти чуть впереди его хотя бы на шаг, чтобы продемонстрировать свою точку зрения.
Только когда мы достигаем входной двери, я снова обращаюсь к нему:
– Этого не будет. Мы не можем так поступить. Ясно? Если причина в этом, то, пожалуйста, прекрати. Я и так чувствую себя виноватой. Я замужем. Я люблю Ноя. – Не знаю почему, но, произнося эти три слова вслух возле маминого дома, который просто-таки пропитан воспоминаниями о наших отношениях с Джейком, я чувствую себя виноватой. Но Джейк был давно, а сейчас я борюсь за сохранение своего брака.
– Знаю. Причина не в этом, честное слово. Я просто хотел убедиться, что ты добралась до дома в целости и сохранности. – Голос у него мягкий, в нем нет и следа обиды или злости. Я искренне верю, что он говорит серьезно. – Что случилось, то случилось. Мы не можем изменить этот факт. Я не жалею о том, что оно произошло. Нам обоим было больно, Джастина, не будь слишком строга к себе. Но я согласен, это больше не повторится.
– Спасибо.
Джимми почти незаметно кивает, а затем разворачивается и уходит в ночную тьму. Я просила его об этом, знаю, но, вставляя ключ в замок входной двери дома, в который я когда-то поклялась никогда не возвращаться, чувствую себя невероятно одинокой.
