– Что рассказать? – Меня раздражает неуместное, ломкое отчаяние, звучащее в моем голосе. По опыту многолетней работы со свидетелями я знаю, как важно не спугнуть ее, но внутри у меня растет уверенность: что бы Элис ни сказала дальше, это изменит все. Что ей известно? Какая-то часть моего разума – самая худшая часть – беспокоится не столько за Макса, сколько за себя. Что именно знает эта девушка? И кому еще она успела это поведать?
– Обещаете, что никому не расскажете?
– Что не расскажу? – переспрашиваю я, уклоняясь от ответа. Еще одно важное правило при работе в суде: никогда не давай обещаний, которые не сможешь выполнить.
Я боюсь показаться слишком напористой, поэтому даю ей время подумать, и мы продолжаем молчать. Все мои силы уходят на то, чтобы не сдернуть ее с ограждения, на котором мы сидим, и силой не вытянуть из нее сведения. Но потом я замечаю, как она пару раз судорожно дергает головой, словно готовясь заговорить, и поворачивается ко мне.
– Это правда, что считают, будто Макс погиб одиннадцатого июля?
– Да. А что?
– Ну, моя подруга должна была забрать меня после смены, чтобы мы поехали к ней, но опоздала. Мне стало скучно ждать ее, и я пошла домой пешком. Обычно я так не делаю, потому что родители запретили мне гулять поздно вечером по набережной в одиночку.
Я стараюсь не торопить ее, но мне, конечно же, плевать, что ей запретили, а что разрешили.
– В общем, когда я их увидела, было уже за полночь.
– Увидела их? Кого вы видели? Макса?
– Да. – Голос ее становится еще тише. Она определенно напугана. Чем?
– Всё в порядке. Я очень благодарна за то, что вы мне рассказали. – Я стараюсь говорить как можно спокойнее.
– Это был Макс, и он… он… – с трудом выдавливает Элис. Это убивает меня. Я не уверена, долго ли еще продержится мое терпение. – Он стоял у кромки воды, прямо у лодок. Там темно, но у одного из промысловых катеров горел подфарник, и я могла видеть. Достаточно хорошо, чтобы быть уверенной, во всяком случае.
– Уверенной в чем? Что вы видели? Элис, с кем он был?
Она снова оглядывается по сторонам. Подается ближе ко мне. Информация, которой она располагает, предназначена только для моих ушей.
– Он был с Джимми.
Голова у меня кружится. На глаза наползает черный туман, заволакивая зрение. Только не Джимми! Должно быть, она ошиблась. Он говорил мне, что не видел Макса в течение примерно двух месяцев до его смерти. И испытывал чувство вины из-за этого.
– Что именно вы видели?
– Они были возле катеров в устье реки. У меня не получилось ничего расслышать. Было ветрено, и я находилась довольно далеко. Но было похоже, что они спорят.
– Почему вы так решили? – Я понимаю, что говорю как юрист – видимо, сказывается профессиональная привычка, – но мне важно это услышать.
– Я не разобрала, о чем они говорили, но слышала, как это звучало, с какими интонациями, и мне показалось, что они кричат. Злятся друг на друга.
– Что-нибудь еще?
– Я мало что видела… Простите. Я просто шла домой.
Излишнее давление может сломить ее, и мне приходится напоминать себе, что мы не в зале суда.
– Всё в порядке. Все хорошо. Не паникуйте. Не спешите; подумайте о том, что еще может быть связано с Максом и Джимми. Очевидно, вы боялись мне рассказать. Вы были убеждены, будто видели то, чего не должны были видеть. Почему? Что заставляет вас так думать?
Чего-то в ее рассказе недостает, и мне нужно, чтобы она докопалась до этих недостающих мелочей. В большинстве случаев половина успеха заключается в том, чтобы выудить из свидетелей подробности.
– В день, когда проходил «грязевой забег», лицо вашего брата было на плакатах по всему городу. Тогда-то я и поняла, что он не только тот самый парень, который спорил на набережной с Джимми, но и тот маньяк… простите, – извиняется она, осознав, что речь идет о моем брате, – который участвовал в потасовке. Я вспомнила, что в нашу первую встречу вы дали свой номер телефона и что он до сих пор лежит у меня в сумке. Вы просили меня связаться с вами, если я вспомню что-нибудь еще. В общем, я подумала, что, если просмотрю эту потасовку еще раз, наверное, сумею вспомнить еще что-нибудь важное. Я пошла искать запись с камер видеонаблюдения – их обычно хранят в подвале, а потом пишут новые поверх них, – но не нашла ее. Ее там не было. Я не решилась спросить об этом Джимми. Он ведь велел нам после ареста того парня никому не рассказывать о потасовке. Обычно я слушаюсь его, но теперь в деле уже три трупа… Мне жаль, что я ничего не рассказала раньше.
– Не извиняйтесь. Спасибо, что сообщили мне все это. – Я вынуждена успокаивать ее, но внутри у меня все кипит. Правда, причина этого не в ней, а в Джимми. Пропажа записи с камер видеонаблюдения – уже улика. Это означает, что он что-то скрывает.
По крайней мере в одном можно быть уверенным: Джимми солгал мне, что в последнее время не виделся с Максом. Я снова думаю о том, как он на похоронах тер руками лицо, словно пытаясь избавиться от боли.
«От осознания вины».
