— Если только я сама этого не захочу, — говорю я, направляясь к его столу, повторяя то, что он сказал мне в ту ночь, когда мы чуть переспали. На минуту его глаза загораются, а зубы впиваются в нижнюю губу.
— Правильно.
Я останавливаюсь рядом с ним и прислоняюсь бедром к краю его стола, скрещиваю руки на груди, стараясь выглядеть непринужденно и пытаясь не вспоминать, как его голова выглядела между моих бедер, когда я сидела на этом же столе.
— Итак, что ты думаешь? — спрашивает он.
— Насчет...?
— Твоя работа, — невозмутимо отвечает он. — Как прошел твой первый день?
— Мне все нравится. На самом деле, очень сильно.
— Мне тоже, — говорит он, что заставляет меня рассмеяться.
— Я надеюсь на это. Это твоя работа.
— Мне нравится, что ты здесь, — поясняет он, и я в шоке замолкаю от его признания. Вот оно снова. Это напряжение. Это чувство. Это невозможно выразить словами, но это ощутимо. Он тоже должен это чувствовать. Я с трудом сглатываю, глядя в эти ледяные глаза. Он прочищает горло.
— Я имею в виду, ты мне очень помогла. Мне уже давно нужно было кого-то нанять, но я никогда не занимался этим, — говорит он, подтверждая мои мысли, высказанные ранее.
— О. — То ли я неправильно истолковала его первоначальный комментарий, то ли он идет на попятную, но, тем не менее, это задевает. — Что ж... хорошо. — Я отвожу глаза, сосредотачиваясь на полке, забитой всякой всячиной. — Мне нужно вернуться наверх, на случай, если кто-нибудь войдет, — говорю я, оборачиваясь, но Дэйр удивляет меня, просовывая палец в петлю ремня моих черных джинсов-скинни, останавливая меня на полпути. Тыльной стороной ладони он задевает дюйм обнаженной кожи между моими брюками и футболкой, когда я поворачиваюсь к нему, и он отдергивает ее, как будто удивлен собственными действиями. Ну, тут нас двое.
— Ты можешь прийти завтра? Я хочу показать тебе, как кое-что делается. — Кажется, ему не по себе.
— Я завтра вообще не работаю в баре, так что могу прийти.
Дэйр кивает.
— Тогда в десять утра.
— Хорошо.
Теперь воздух наполнен другими эмоциями. Я не привыкла чувствовать себя неуверенно. Не то чтобы я считала себя королевой красоты, но я давно поняла, что у меня есть то, чего хотят мужчины, и я использовала эту силу в своих интересах. Но с Дэйром все по-другому. Иногда мне кажется, что это влечение взаимно, но в других случаях, как сейчас, оно кажется односторонним.
— Я закроюсь, как только уйдут эти последние два клиента. Иди домой и отдохни. У тебя был долгий день.
Я чувствую себя довольно разбитой, и мне нужно вернуться домой, чтобы повидаться с Джесс, так что я не спорю.
— Увидимся завтра.
Дэйр выглядит так, будто хочет что-то сказать, но не делает этого, так что я не жду ответа.
Заезжая на подъездную дорожку, я замечаю, что почтовый ящик забит, жестяная крышка дребезжит на ветру. Я достаю почту и, сунув ее под мышку, вхожу внутрь. Джесс развалился на диване в своих спортивных штанах и грязной майке и читает «Аутсайдеров».
— Привет, — говорит он, не отрываясь от своей книги.
— Как дела в школе? — Я бросаю почту на кухонный стол, прежде чем снять куртку.
Он приподнимает бровь и встречается со мной взглядом.
— Как дела в школе? Серьезно?
Я закатываю глаза.
— Я просто хочу убедиться, что ты держишься подальше от неприятностей. Ты ходил на отработку?
— Да, ходил, — говорит он, возвращаясь к своей книге. — Не споткнись.
Что-то на столе привлекает мое внимание, и я хватаю это, увидев сверху надпись: «Окружная тюрьма Санта-Риты». Я переворачиваю письмо, подтверждая свои опасения.
— Джесс? — спрашиваю я, держа открытку между большим и указательным пальцами. — Зачем?
Джесси выглядит в равной степени виноватым и защищающимся. Мы договорились не говорить маме, куда мы едем, и не вступать с ней в контакт, по крайней мере пока. Она должна знать, что на этот раз все по-другому. К тому же, я не хотела давать ей шанс манипулировать нами, заставляя поверить в ее чушь или испытывать к ней жалость. Снова.
— У нее никого нет, — говорит он, и мое сердце, черт возьми, распахивается настежь, потому что его сердце все еще такое чистое и наивное, даже после всего, через что мы прошли.
— Джесс, мы же договорились... — я стараюсь, чтобы в моем голосе не слышался гнев. Я не могу винить ребенка за то, что он хочет поговорить со своей мамой.
— Я знаю. Я знаю. — Он садится, проводя обеими руками по своим растрепанным волосам. — Она казалась… почти нормальной. И мы — семья. Я не хотел поворачиваться к ней спиной, когда она, наконец, добивается прогресса.
— Я понимаю это, но это то, что она всегда делает. Это ненадолго. Этого никогда не происходит.
— Возможно. — Он пожимает плечами. — Но я не видел ничего плохого в том, чтобы отправить ей открытку.
— Ты разговаривал с ней все это время?
— Нет. Она пытается дозвониться до меня каждый божий день. Первую неделю я игнорировал это. Попытался смириться с этим на второй неделе, просто чтобы послать ее к черту, но я не смог. Черт возьми, если я знаю, почему. Когда она должна была назвать свое имя, на последнем звонке прозвучало: «Пожалуйста, Джесси. Я здесь схожу с ума».
