В это время Давид рылся в куче своих немногих вещей, ради одной длинной, белой, уличной кофты. Найдя ее и осмотрев, он заметил несколько непонятных линий, но все равно решил пойти в такой мятой: «Просить маму погладить не хочу, а самому лень. Без разницы, так надену» – на самом деле тут он лукавил, так как толком как правильно гладить вещи он не знал и после его экспериментальных попыток глаженья вещи становились более мятыми с дополнительными длинными линиями, перекрывающие все остальные. Он никуда не спешил и размеренными движениями одевался. Транквилизаторы делали свое дело – его ничего не торопило и он умеренно наслаждался моментом, без какой-либо эйфории. Давид любил потом еще подвыпить, находясь в таком состоянии, но сейчас как назло ни грамма алкоголя дома не было. Надежда все равно не умерла, так как была вероятность, что сам Илья купит хотя бы пиво – он не знал, к сожалению, как его ожидали уже с газировкой, от чего он бы тоже не отказался на самом-то деле.
На улице было ясно. Облаков практически не было, только редкие еле видные, полупрозрачные хлопья вырисовывались на голубом небе. Давид часто смотрел вверх и наслаждался этим чистым, светлым небосклоном, который при долгом просмотре, казалось, начинал опускаться все ниже и ниже – в основном после этой иллюзии он опускал голову и продолжал идти своим путем. Дороги были свободны, машин проезжало мало, пешеходов же было достаточно. Давид перед каждым встречающимся красным человечком смирно стоял у бордюра и ставил стопу на зебру исключительно при появлении зеленого цвета, при том даже тогда, когда машин не было от слова совсем. Дисциплина безусловно важна, но и до таких крайностей доводить ее, думаю, не стоит; Давид же это делал, не особо задумываясь в принципе над своими движениями и намерениями. Только спустя полчаса они встретились, пожали друг другу руки, будто виделись час назад:
– На, пей. – протянул Илья ему бутылку.
Давид поблагодарил его за газировку и сделал несколько глотков: шипучая вода немного привела его в бодрость, но сонные, неполностью раскрытые веки говорили сами за себя. Илья ничего не заметил. Давид, идя по правую сторону от своего друга и, стараясь не отставать от его быстрого шага, поинтересовался самочувствием абитуриента:
– Завтра экзамены, скоро весь этот долгий ад подготовки закончится. Ты, наверно, сильно переживаешь, да? – спросил он с настоящим сожалением.
– Да. – сказал сухо Илья и не собирался ничего добавлять к этому исчерпывающему ответу, но через несколько мгновений все-таки продолжил. – Все переживают – это нормально, главное на самом экзамене быть максимально сосредоточенным и спокойным, насколько у меня это получится.
– Правильно. Только думаю ты все-таки будешь волноваться, но ничего, может даже это и к лучшему.
Илья, спустя некоторое молчание, с экзаменов перевел тему на Давида и его будущее:
– Зря ты решил не поступать. Мне кажется, было бы…
– Смысла нет, уверяю. – он не дал ему договорить. – Я миллион раз проговаривал все возможные варианты, но убедился в том, что нет никакого смысла мне сдавать экзамены. Во-первых, вероятность того, что я сдам мала; во-вторых, даже если я и наберу достаточно баллов смысл мне поступать на факультет, который мне совсем неинтересен; в третьих, через силу, с трудом закончив этот университет, я буду все равно посредственным специалистом, поэтому лучше всего не терять времени и сразу начать работать, как я тебе уже говорил, в казино. Я надеюсь, что меня примут на место крупье – вот это мне правда интересно. Я даже карты купил, при том не дешевые: сижу у себя в комнате перед компом, смотрю ролики, читаю и постоянно мешаю карты. Жаль, я их не взял с собой, а то показал бы чему научился за это время.
Илья выслушал своего друга и принял его позицию достаточно спокойно:
«В принципе, он прав. – думал он позднее у себя дома. – Ему незачем сдавать эти экзамены. Рад, что он хотя бы смог найти для себя занятие, кроме алкоголя и этих ужасных таблеток! Господи, как он так опустился… Это очень страшно, такими темпами он не в казино будет работать, а лежать трупом в земле! А поделать с этим я ничего не могу – он давно уже смирился с этой участью и заставить его отказаться от всех этих вредных вещей, дающих ему смысл жить, невозможно. Вообще никак, все, это конец…»
