Тогда ничего уже не нарисовал художник, имея талант и восприятие. Не оставили ему масла, акварели, портрета, лишь обрубки, обрезки, куски глупости и столбцы уродцев. Повсеместно тогда во дворах была лесосека с зелёными кучами спиленных молчаливых, повядших веток без художественного оформления.
Потом забот от света нам прибавилось. Глаза-то наши оказались вмиг грязными, засиженными мухами, в паутине и в слезах постаревших как-то вмиг тех красавиц.
О наши дворы, обусловленные и выверенные своим временем…
Стояли, помнится, все мы ещё новёхонькие. Только познакомились друг с другом. Примеряли подоконники, стояки подъездной сантехники, слышали везде противное жужжание дрелей и перестук молотков.
Мы тогда подлаживались под первых своих жильцов. Подъезды ещё были без хулиганов, а их свежая краска ещё не была испещрена матерными надписями и не облупилась.
Вот сейчас почему-то ещё вспомнились свадьбы. Марш Мендельсона и всякое такое. Свидетели не берегли головы, было молодо, многолюдно, но «в тесноте, да не в обиде».
Проводы помним всем двором в армию, когда провожали, чтобы потом ждать, при этом верно любить. Какая-такая дребедень была, эта звучавшая тогда клятва из молодых трепетных уст девчонки и парнишки, но население-то в наших дворах стало со временем больше, а это значит, что клятвы их были не напрасны.
Похороны, что под марши духовых оркестров, со спуском покойников «на руках» в подъездах. Трудно, когда этаж четвёртый или пятый, идти вниз. Но поднимали и подхватывали. Так было!
Вспомнились ещё автоматы газводы по три копейки стакан. Детские красные галстуки. Школьники в униформах с кокардами на фуражках и подворотничками на тёмно-синих гимнастёрках, школьницы с их белыми бантами и фартучками на выпускных вечерах. Куда всё подевалось?
Сейчас процветают пивные магазинчики с перепутанными шлангами за прилавком. В них любой бок человека точно обмякнет, пузо вспучится пузырём, без атлетической красоты, не говоря о подмоченных подъездах со специфичным после облегчений запахом.
Комсомольцы постарели, превратилась в склочных стариков. Раньше они гарцевали по микрорайону с пивком в бидонах из-под молока и диковинными для того времени полными полиэтиленовыми пакетами, в которых обязательно была дырка, как в песенке про лето.
Спины тогдашних девчат нынче ссутулились, изогнулись дугой к земле, а на ноги будто надели железные вериги. Случилось то, чего больше всего они боялись: морщины. На лицах у них остались несмываемые остатки грима и туши, а их голоса оказались давно прокурены и хрипят басом. Давно те девчата закинули куда-то свои туфли на шпильках, противозачаточные, прикупили себе парики и дешёвую туалетную воду. В больницу они выстроили большую очередь. И ведь раньше из них никто и не думал, что можно спутать камни в почках с камнями из нашего двора.
Мы, например, всем постоянно говорили, что виноват алкоголь. Всё без толку. Пословицы-скороговорки: «Водка — находка», «Пиво — диво», «Вино — вот оно!» знали все тогдашние шалопаи от мала до велика. Из-за дефицита спиртного в магазинах, подъездах — везде веяло ароматами самогона.
По утрам выходили, бывало, всякие там якобы спортсмены в тренировочных костюмах и соображали, трясясь, «на троих».
Не отставали и собачники. Они никогда не убирали за своими питомцами, поэтому весной народу приходилось искать более длинные маршруты передвижения по округе.
Но наши дворы жили и поживали. Домино с громким стуком. Карты в «шестьдесят шесть». Суета мам и нянек в детских песочницах. Но на скамейках у подъездов бабки-то бдительные присутствовали, всегда сидели! Тогда дворовые субботники только чего стоили…
А сейчас во дворах безлюдно, лишь машины с проснувшимися внезапно сигнализациями, которые орут монотонными своими мелодиями, сводят с ума спящих людей.
Наши стены сейчас обшарпаны, глаза обветрены, нет давно заводского утреннего гудка, но ведь есть этот самый микрорайон, наша компания домов с колоритными дворами, собравшаяся гуртом.
Такие мы, гордые хрущёвки, где на малюсеньких кухоньках готовят, а в смежной комнате обедают, где и холодильник-то некуда воткнуть, нет места, а в коридорах вовсе не разминуться. Но зато как всё уютно, в своём времени.
Конечно, новому городу мы мешаем своей древностью и необустроенностью, занимаем много места. Мы источаем грусть, ностальгию даже в нашем неповторимом облике.
А недавно тот же самый архитектор вечером пришёл к своему новому макету-детищу, который изготовил для стройки на нашем месте. Он долго смотрел на новые бумажные белые дома, дороги, светофорики и машинки. Он что-то вспомнил. Из божественных его глаз даже капнула слеза. Окропила, приговорила нас.
Но вон уже появилась и молот-баба. Она двинулась к нам из переулка, испугав наших ласточек, и те быстро куда-то скрылись. Эта махина прибыла по нашу душу. Скоро она живо закрутит своей стрелой, начнёт бить и разрушать наши стены большим болтающимся, беспощадным металлическим шаром.
