Помощники на прощание сделали нам под козырек, а старший пожелал счастливого пути. Простились, одним словом, не без некоторой сердечности, а потом дружно зашагали по глинистой, кочковатой дороге среди пожелтевших виноградников. Шли мы налегке: по общему согласию, пожитки наши решено было оставить в конторе, с тем, чтобы кто-нибудь из нас приехал потом за ними на извозчике.
Был третий час дня. Погода ясная, теплая. Далеко-далеко на горизонте синели горы, казавшиеся такими соблазнительными из окна одиночной.
Солдаты провели нас с четверть версты по всем правилам конвойной службы, но, когда тюрьма скрылась за поворотом дороги, потеряли равнение и, смешавшись с нами, пошли просто толпой. Очевидно, они тоже знали уже, что мы — люди свободные, и что побега опасаться нечего.
Оказалось, кроме того, что местный батальон, к которому принадлежали наши провожатые, нес теперь в городе, ввиду революционного времени, караульную службу.
— Минуты покою нет! — жаловался старшой. — Вас вот приведем теперь — и в казарму, а из казармы сейчас опять уж и погонят на Красную улицу. Три ночи не спали. Вот какие дела! И главная вещь — беспорядку никакого в городе нет. Ну, ходят там с флагами, ораторы говорят — все тихо и мирно. А мы стоим, как столбы, на всех перекрестках.
— Вчера был беспорядок, так мы не ходили! — поправил другой солдат.
— И верно. Как беспорядок — так нас сейчас в казармы, а на улицу — казаков. Вчера хулиганы такой погром учинили… Трех человек социалистов убили, доктора Быстрова дом сожгли. Большущий двухэтажный дом был.
Это было для нас уже совсем новостью. Из области освободительного движения мы знали пока одни только плюсы, и это был первый минус. В городе происходило что-то более сложное, чем это нам показалось под свежими впечатлениями «амнистии». Мы засыпали солдат вопросами и, в конце концов, несколько выяснили положение.
Оказалось, что, кроме революционеров, в городе не без успеха орудует и черная сотня. Численностью она ничтожна, но зато с нею — полиция и казаки.
— Ну, а вы с кем? — спросил я старшого.
Старшой перекинул винтовку на другое плечо и, после длинной паузы, ответил:
— Мы сами по себе… Пока что… А только народ у нас недоволен. Даже обед на посты не развозят. Так целый день и стоишь голодом.
За разговорами время шло быстро, но дорога до города была длинная, а перед городом предстояло еще пройти из конца в конец улицу предместья. Предместье было населено, по преимуществу, торгующими мещанами и еще в то время, когда я был на воле и приехал в этот город работать, отличалось своим черносотенным направлением.
Улица была пустынна. Только ребятишки возились в дорожной пыли, да кое-где таскали ведрами воду из колодцев.
— В город пошли! — сообразил старшой. — Сегодня лавки громить собираются.
— Да ведь евреев нет здесь? — удивился кто-то из наших.
— Ничего, и православных пощупают. А не то за армян возьмутся.
— Армян не тронут! — отрицательно покачал головой другой солдат. — У них оружия много.
Между предместьем и городом дорога шла по узкой дамбе, насыпанной через заросшее высокими камышами болото. У корня этой дамбы мы сделали привал. Один из солдат оставил свою винтовку и рысью побежал за водкой, а все остальные присели на краю дороги.
— Что же это мы, товарищи? — спохватился вдруг наш рабочий. — Идем на волю и даже… даже не спели ничего… Словно нас на убой гонят!
Решили спеть. Кое-кто из солдат хотел было протестовать, но скоро примирились. Все равно, здесь никто не услышит.
— Вот она — матушка революция-то! — пришел в восторг рабочий.
Вернулся бегавший за водкой солдатик, принес бутылку с красной головкой и три огурца на закуску. Конвойные выпили сами, угостили и нас, потом тронулись дальше.
У меня был какой-то сумбур в голове. Свобода, погромы, солдаты, потворствующие пению. Все это не хотело мирно укладываться в мозгу. А тут еще теплый осенний день, солнечные лучи в глубине зеленых вод и тихий шелест пожелтевших камышей после полумрака каменного гроба — одиночки.
В конце концов, я не был даже еще вполне убежден, что мне удастся освободиться сегодня. Арестовали меня с фальшивым паспортом. У полиции, стало быть, есть прекрасный предлог задержать.
Зато наш старик был вполне доволен.
— Дожил, голубчики, и я на старости лет. Из полиции так прямо к сыновьям в деревню и поеду. Нечего мне больше в городе околачиваться. Теперь дело деревенское пойдет.
— Земля, главное дело! — решил один из солдат, до сих пор раскрывший рот только для того, чтобы протестовать против пения марсельезы. — У нас, считай, полдесятины песку на душу. А кругом — господа живут.
— А мы их уберем — господ-то! — успокоил его старик. — Мужичье царство пришло.
Вот, наконец, и город. Теперь уже и до полицейского управления было совсем близко. Солдаты немного подтянулись.
На перекрестке встретился товарищ и, заметив наше шествие, подбросил шляпу.
— Поздравляю, товарищи! Завтра на митинге увидимся.
— Куда вы бежите так?
— На завод. У нас все маслобойни бастуют: требуют восьмичасового… А вы в городе поосторожнее: бьют.
— Как бьют?